Мастурбация как правильно все сделать


Мастурбация как правильно все сделать

Мастурбация как правильно все сделать

Мастурбация как правильно все сделать


Лучшие новости сайта

Отрочество (1315 лет) и юность, особенно ранняя (1518 лет), — для семейной педагогики трудный возраст. Хронологическая грань между этими периодами условна. Недаром ребят этого возраста — старшеклассников, учащихся ПТУ и т. д. называют то юношами, то подростками; так делается и в данной главе.

В этом возрасте, как никогда, сказывается закон неравномерности индивидуального развития. Один старшеклассник уже достиг половой зрелости, а другой находится только в середине процесса созревания. Такая же неравномерность характеризует их умственное, социальное и нравственное развитие. И что еще важнее, уровни развития в разных сферах жизни сплошь и рядом не совпадают. Юноша может быть уже вполне взрослым физически, оставаясь умственно и нравственно подростком. Так же часто бывает и обратное.

Все подростки так или иначе сталкиваются с одними и теми же проблемами, которые должны быть понятны и родителям. Об этих проблемах пойдет речь в данной главе — положение подростка в семье и отношения с родителями, развитие самосознания, общение со сверстниками и поиск дружбы, сексуальные переживания и любовь, выбор профессии и социально–нравственное самоопределение.

В разделе «Психологическая консультация» авторы расскажут о самом трудном — о том, как устанавливать психологический контакт с подростком, почему он особенно важен для них, как зависит их поведение от того, какие мы, взрослые, каковы типичные конфликты между подростками и родителями и как их разрешать, в чем особенности психологически верной воспитательной позиции родителей.

Первая общая закономерность и острая проблема юношеского возраста, хотя возникает она гораздо раньше, — это перестройка отношений с родителями, переход от детской зависимости к отношениям, основанным на взаимном доверии, уважении и относительном, но неуклонно растущем равенстве. Во многих семьях, особенно авторитетных, эта перестройка происходит болезненно и воспринимается родителями как непослушание, вызывающее поведение и т. д. Но взглянем на этот процесс с другой стороны, с точки зрения формирующейся личности.

В глазах ребенка мать и отец выступают в нескольких ипостасях: как источник эмоционального тепла и поддержки, без которых ребенок чувствует себя беззащитным и беспомощным; как власть, директивная инстанция, распорядитель благ, наказаний и поощрений; как образец, пример для подражания, воплощение мудрости и лучших человеческих качеств; как старший друг и советчик, которому можно доверить все. Но соотношение этих функций и психологическая значимость каждой из них с возрастом меняются.

В основе эмоциональной привязанности ребенка к родителям первоначально лежит зависимость от них. По мере роста самодеятельности, особенно в переходном возрасте, эта зависимость начинает ребенка тяготить. Очень плохо, когда ему не хватает родительской любви, но избыток эмоционального тепла тоже вреден. Он затрудняет формирование внутренней автономии, порождая устойчивую потребность в опеке, зависимость как черту характера. Слишком уютное родительское гнездо не стимулирует выросшего птенца к полету в противоречивый и сложный взрослый мир.

Любящие матери, не способные мыслить ребенка отдельно от самих себя, часто не понимают этого. Но юноша не может повзрослеть, не разорвав пуповину эмоциональной зависимости от родителей и не включив своих отношений с ними в новую, гораздо более сложную систему эмоциональных привязанностей, центром которой являются не родители, а он сам. Положение «маменькиного сынка» начинает его раздражать не только потому, что вызывает насмешки сверстников, но и потому, что пробуждает в нем самом чувство зависимости, с которым подросток борется. Чувствуя охлаждение, многие родители думают, что дети их разлюбили, жалуются на их черствость и т. д. Но после того как критический период проходит, эмоциональный контакт с родителями, если они сами его не испортили ошибочным воспитанием, обычно восстанавливается, уже на более высоком, сознательном уровне.

Рост самостоятельности ограничивает и функции родительской власти. Старшеклассник самостоятельно распределяет свое время, выбирает друзей, способы досуга и т. д.

Степень идентификации с родителями в юности меньше, чем в детстве. Разумеется, хорошие родители остаются для старшеклассника важным эталоном поведения. Однако родительский пример уже не воспринимается так абсолютно и некритично, как в детстве. У старшеклассника есть и другие авторитеты, кроме родителей. Чем старше ребенок, тем вероятнее, что идеалы он черпает не только из ближайшего окружения, а из более широкого круга отношений (общественно–политические деятели, герои кино и литературы). Зато все недостатки и противоречия в поведении близких и старших воспринимаются остро и болезненно.

Больше всего старшеклассникам хотелось бы видеть в родителях друзей и советчиков. При всей их тяге к самостоятельности юноши и девушки остро нуждаются в жизненном опыте и помощи старших. Многие волнующие проблемы старшеклассники вообще не могут обсуждать со сверстниками: мешает самолюбие, да и какой совет может дать человек, который прожил так же мало, как ты? Отвечая на вопрос: «Чье понимание для вас важнее всего, независимо от того, как фактически понимает вас этот человек?», большинство московских мальчиков (с V по X класс), опрошенных А. В. Мудриком, поставили на первое место родителей (ответы девочек более противоречивы).

Но реальные взаимоотношения старшеклассников с родителями часто обременены конфликтами и их взаимопонимание оставляет желать лучшего. При исследовании юношеской дружбы мы фиксировали, как оценивают школьники с VII по X класс уровень понимания со стороны родителей, легкость общения и собственную откровенность с ними. Оказалось, что по всем этим показателям родители уступают друзьям— сверстникам опрошенных и что степень психологической близости с родителями резко снижается от VII к IX классу. Одна из причин этого — в психологии самих родителей, не желающих замечать изменение внутреннего мира подростка и юноши.

Рассуждая теоретически, хорошие родители знают о своем ребенке значительно больше, чем кто бы то ни было другой, даже больше, чем он сам. Но изменения, происходящие с подростком и юношей, часто совершаются слишком быстро для родительского глаза. «Главная беда с родителями — то, что они знали нас, когда мы были маленькими», — заметил 15–летний мальчик.

Понять внутренний мир другого можно только при условии уважения к нему, приняв его как некую автономную реальность. Самая распространенная (и совершенно справедливая!) жалоба юношей и девушек на своих родителей: «Они меня не слушают!» Спешка, неумение и нежелание выслушать, понять то, что происходит в сложном юношеском мире, постараться взглянуть на проблему глазами сына или дочери, самодовольная уверенность в непогрешимости своего жизненного опыта — вот что в первую очередь создает психологический барьер между родителями и растущими детьми.

Группу ленинградских девятиклассников просили оценить себя по различным качествам (доброта, общительность, смелость, самообладание, уверенность в себе и т. д.) по пятибалльной системе, а затем предсказать, как их оценят по той же системе родители, друзья и одноклассники. После этого приглашенных в школу отцов и матерей также попросили оценить качества своих детей и предсказать их самооценки. Оказалось, что дети гораздо точнее представляют себе, как их оценят родители, чем родители — юношеские самооценки. Наиболее вдумчивых родителей задача представить себе самооценку своего отпрыска, «влезть в его шкуру», очень заинтересовала, но показалась трудной. А некоторые родители даже не могли понять задание: «Что значит — оценить качества сына так, как он сам их оценивает? Я лучше знаю, каков он на самом деле». Даже добросовестно пытаясь стать на точку зрения сына или дочери, некоторые родители оказались неспособными отрешиться от собственных суждений: то, что им кажется самооценкой сына, есть на самом деле родительская оценка его качеств. А ведь это значит, что самосознание ребенка, его «я», родителям неизвестно.

Дело, конечно, не в том, что дети якобы более проницательны или чувствительны, чем родители. Предсказать родительскую оценку юноше не так уж трудно, она в той или иной форме неоднократно высказывалась ему прямо и косвенно. Когда девятиклассники ждут от родителей сильно заниженных, по сравнению с самооценкой, оценок по самообладанию и способности понять другого человека, это явно отражает извечные родительские сетования на невыдержанность и нечуткость детей. Юноша имел время изучить в совершенстве отношение родителей к себе. Родителям же приходилось оценивать недавно возникшее, изменчивое и противоречивое юношеское «я». Но проблема не становится от этого менее острой: ложные или упрощенные представления об образе «я» сына или дочери серьезно затрудняют понимание детей.

За частными фактами стоит более общая тенденция: и родители, и дети часто неверно представляют себе оценки и самооценки друг друга. В большом американском городе, маленькой сельской общине в Канаде и шведском городе в разное время был проведен один и тот же опыт. Подросткам и юношам (13, 15—16 и 18—20 лет) и их родителям было предложено с помощью полярных прилагательных (типа «чистый — грязный», «терпеливый — нетерпеливый») описать свое и другое поколение, то, как его воспринимает другая сторона (как старшие оценивают младших и наоборот) и как отцы и дети представляют себе самооценки друг друга. Во всех трех случаях результат был один и тот же: оба поколения оценивают и себя и друг друга положительно (старших — несколько выше, чем младших); но оба поколения неверно представляют себе, как к ним относится другая сторона. Младшие ждут отрицательных оценок от родителей, а родители — от детей. Источник заблуждения ясен — это обобщение неизбежных между детьми и родителями взаимных претензий и упреков. Но это ложное обобщение существенно осложняет взаимоотношения отцов и детей.

Вопрос о мере сравнительного влияния на подростков родителей и сверстников не имеет однозначного ответа. Общая закономерность состоит в том, что, чем хуже отношения подростка (юноши) со взрослыми, тем чаще он будет общаться со сверстниками, тем выше его зависимость от сверстников и тем автономнее будет это общение от взрослых. Но влияния родителей и сверстников не всегда противоположны, часто они бывают взаимодополнительными.

Значимость родителей и сверстников принципиально неодинакова в разных сферах деятельности. Наибольшая автономия от родителей и ориентация на сверстников наблюдается в сфере досуга, развлечений, свободного времени, общения, потребительских ориентаций. По данным психолога Т. Н. Мальковской, подавляющее большинство ленинградских старшеклассников предпочитают проводить досуг вне школы и вне семьи: в свои любимые занятия они охотно посвящают сверстников, реже — родителей и совсем редко — учителей. При опросе группы крымских старшеклассников мальчики, отвечая на вопрос, с кем они предпочли бы проводить свободное время, поставили родителей на шестое, последнее, место, а девочки — на четвертое место; компания сверстников для них явно предпочтительнее. Зато отвечая на вопрос: «С кем бы ты стал советоваться в сложной житейской ситуации?», и те и другие поставили на первое место мать, на втором месте у мальчиков оказался отец, у девочек — друг (подруга). Иначе говоря, с товарищами приятно развлекаться, с друзьями — делиться переживаниями, но в трудную минуту лучше обратиться к маме…

Таким образом, следует говорить не об уменьшении влияния родителей, а о качественных сдвигах, обусловленных усложнением деятельности и дифференциацией отношений старшеклассников. Эффективность воспитательных усилий семьи стоит в прямой зависимости от того, насколько сами родители учитывают эти сдвиги.

И. С. Кон

Юность — важная пора становления личности. Все пристальнее вглядываются молодые люди в мир, все напряженнее их внутренняя работа в поисках самоопределения. Для некоторых взрослых юноши — загадка: почему они часто неоткровенны с нами? Почему встречают в штыки замечания и советы? В таких случаях легко склоняются к ходячему мнению: они теперь сами во всем разбираются, они не нуждаются в нас! Именно тогда папа с мамой считают, что они проявят понимание молодости, удалившись со дня рождения сына в гости…

Общение старшеклассников со взрослыми — безусловно проблема, и она значительно сложнее, чем многие себе представляют.

Здесь есть свои закономерности.

До сих пор широко распространено мнение о том, что старшеклассники не нуждаются, избегают общения со взрослыми, стремятся скрыть от них свою жизнь и свои проблемы и переживания. Подобные представления имеют под собой вполне объективные фактические основания. Все знают, сколь различны бывают взгляды взрослых и юных по многим вопросам, сколь часты конфликты между ними по самым различным поводам, сколь трудно юным добиться от взрослых признания своей взрослости, сколь склонны взрослые не замечать повзросления ребят, опекать их, контролировать поведение, предписывать им те или иные нормы и т. д.

Все это так. И несмотря на это, исследования показывают, что в старших классах большая часть юношей и девушек ощущает настоятельную потребность в близком, доверительном общении со взрослыми. Не со всеми, а с теми, кого они уважают. А уважают они в первую очередь тех взрослых, которые относятся с уважением к ним. Это могут быть и учитель, и родитель, и знакомые семьи, и родители сверстников, и просто знакомые взрослые.

К сожалению, далеко не многим старшеклассникам удается установить близкие, доверительные отношения с кем–либо из взрослых. Но те, кому это удается, очень ценят подобные отношения. Многие отлично понимают, какую роль играют или играли эти отношения в их жизни.

По данным опроса, проведенного нами, 325 человек из 490 опрошенных ощущают потребность в общении со взрослыми.

И тут же выяснилось, что только 122 из них имеют друзей среди взрослых. Почему так?

По некоторым данным, родители–горожане, например, уделяют лишь около десяти часов в неделю разнообразным занятиям с детьми–подростками и старшеклассниками. Это, безусловно, очень мало. Не говоря даже о том, что общение родителей с юношами и девушками и в эти десять часов и вообще складывается по–разному.

Сложность общения старшеклассников с родителями довольно велика даже в самых благополучных семьях. Это связано с психологическими особенностями возраста (потребность в самостоятельности и т. д.). Сложность увеличивается из–за того, что родители нередко не понимают, что с выросшими детьми общение должно строиться иначе, чем с маленькими. Следует иметь в виду и сложность положения современных родителей в их отношениях с детьми. Нынешняя семья переживает период серьезных изменений. В своем большинстве семьи состоят из двух поколений — родителей и детей. Бабушки и дедушки, как правило, живут отдельно. В результате родители не имеют возможности повседневно пользоваться опытом и поддержкой предыдущего поколения, да и своевременность этого опыта часто проблематична. Учитывая изменения в социально–психологических условиях, трудно переносить опыт отношений предшествующих поколений в отношения с сегодняшними детьми.

В семье происходит довольно болезненная ломка привычных позиций. Отец, как правило, перестал быть экономической главой семьи; современный быт лишил его большинства мужских домашних обязанностей и выдвинул на передний план мать. Кроме того, авторитет родительской власти сегодня часто не срабатывает — на смену ему приходит авторитет личности родителей; но процесс этот долгий и трудный, в первую очередь для родителей. Дети нередко имеют более высокий уровень образования, чем родители; они имеют возможность проведения большой части своего времени вне семьи; это время дети наполняют занятиями, принятыми среди их сверстников, и не всегда заботятся об одобрении этих занятий родителями. Родительские запреты становятся все менее контролируемы и реализуемы, а разрешать родители не всегда умеют и не всегда отличают то, что следует разрешать, от того, что разрешать не следует, что необходимо просто запрещать. Все это осложняет ситуацию и делает позицию родителей достаточно трудной.

Все бесчисленное многообразие семей можно очень условно и приблизительно подразделить на несколько групп, исходя из того, какая атмосфера царит в них.

Так, выделяется группа семей, в которых очень близкие, дружеские отношения между родителями и детьми. Их атмосфера наиболее благоприятна для развития старшеклассников, ибо родители имеют возможность не только быть в курсе его дел, многих мыслей и переживаний, но и оказывать действенное влияние в тех сферах жизни юноши и девушки, о которых в других семьях только подозревают.

Именно в подобных семьях проявляется любопытная тенденция, когда сын или дочь — старшеклассники играют роль своеобразных лидеров мнений по вопросам моды, современной музыки и т. д., к которым с уважением прислушиваются родители. Но и сами старшеклассники в таком случае весьма внимательно прислушиваются к мнениям родителей по другим, значительно более существенным, вопросам. Юноши и девушки, воспитывающиеся в таких семьях, обычно активны, независимы, дружелюбны.

Довольно многочисленна другая группа благополучных семей. Для них характерна атмосфера доброжелательных отношений между родителями и детьми. Родители следят за развитием детей, интересуются их жизнью, пытаются оказать влияние на их духовные интересы в силу собственных культурных возможностей. В этих семьях, конечно, бывают конфликты, но они имеют открытый характер, разрешаются исчерпывающе. Очевидно, таких родителей имел в виду старшеклассник, дописывая предложенную «Алым парусом» в «Комсомольской правде» фразу «Хорошие родители — это…», «Хороших родителей не надо обманывать, скрывать от них что–то. Им всегда можно верить. Они не говорят, что это «тебе еще рано знать, ты еще маленький». А когда начинаешь дурачиться, не останавливают тебя: «Вот уже какой вырос, а шалости в голове».

От предыдущей группы эти семьи отличаются тем, что в них имеется определенная, порой значительная, дистанция между старшими и младшими. Юноши и девушки в таких семьях обычно послушны, вежливы, приветливы и уступчивы, но могут быть весьма слабо ориентированы на утверждение своей независимости.

Особую группу (и довольно многочисленную) составляют семьи, в которых родители уделяют достаточное, а порой даже большое внимание учебе ребят, их быту, но тем и ограничиваются. Основное для таких родителей — чтобы «ребенок вышел в люди» (т. е. получил высшее образование или «выгодную» профессию) и чтобы уже сейчас у него было все «не хуже, чем у людей» (дорогая одежда, магнитофон и даже… книги). Эти семьи наиболее ярко отражают любопытную тенденцию: рост расходов на детей в семье намного обгоняет теперь общий рост материального уровня населения. Но в таких семьях налицо нередко потенциальный конфликт. Материальное обеспечение далеко не всегда удовлетворяет иные запросы старшеклассников, многие из которых родители не считают достойными внимания.

Так, огромное число семей живут в отдельных квартирах, в которых появились комнаты для детей. Старшеклассники все больше предпочитают проводить часть свободного времени дома, а не на улице, но это не всегда легко сделать, ибо порой современная квартира не самое подходящее для этого место… Отциклеванные и покрытые лаком полы, модная мебель, расположенная родителями в строго установленном порядке, почти болезненное отношение к малейшему нарушению этого порядка — все это мешает старшеклассникам свободно чувствовать себя дома: нет места для маленькой мастерской, нельзя сдвинуть мебель, чтобы расстелить во весь пол ватман для классной стенгазеты, и т. п. Любительские увлечения старшеклассников родители считают лишь поводом «развести в квартире грязь».

Пренебрежение со стороны родителей интересами, увлечениями старшеклассников создает определенный барьер между ними и родителями. Не признавая, что старшеклассник имеет право в определенной степени сам определять свой стиль жизни, взрослые тем самым не считают нужным обсуждать с юношами и девушками вопросы, которые волнуют их, отказывают им в праве иметь суждения и реализовывать поведение, выходящее за рамки представлений родителей о «пристойном» для их детей. И очевидно, не случайно, дописывая в «Алом парусе» предложение о своих родителях, старшеклассники отмечали: «Это не то, что моя мама. Она заботится только о том, чтобы я была одета «не хуже других».

Определенную группу составляют семьи, в которых родители пользуются неверными, антипедагогическими методами. Это — неуважение к личности старшеклассника, слежка за ним, рукоприкладство, недоверие и т. д. В таких семьях неизбежен конфликт между родителями и повзрослевшими детьми, конфликт открытый и скрытый, периодически прорывающийся наружу. У юношей и девушек из таких семей могут сформироваться стойкая враждебность к родителям, недоверие к взрослым вообще, трудности в общении со сверстниками, с окружающим миром.

И наконец, выделяется группа семей, обстановка в которых явно неблагополучна. В этих семьях ненормальные отношения между родителями, атмосфера напряженная, отношения старшеклассников и родителей обострены и бестактны. Очевидно, о таких родителях писали старшеклассники: «А мои совсем не принадлежат к хорошим. Отца нет. Вернее, он есть и даже живет с нами в одной квартире, но он пьяница. А мама настолько издергана, что с ней невозможно разговаривать». Влияние таких семей на ребят пагубно. Антисоциальная атмосфера в семье — причина многих преступлений подростков.

Позиция старшеклассника в семье во многом определяется атмосферой, господствующей в ней. Если юноша или девушка чувствуют любовь родителей, окружены разумным вниманием и ненавязчивой заботой, то подобная эмоциональная атмосфера благоприятно влияет на их отношение к семье и в какой–то степени к людям вообще. И наоборот, ощущение заброшенности, ненужности в семье приводит к негативному отношению в ней, взращивает черствость, эгоизм по отношению к другим.

«Вся беда в том, что родители знали нас маленькими!» Эти слова, которые в сердцах произнес один пятнадцатилетний юноша, образно и во многом правильно показывают наиболее явную причину тех сложностей, которые испытывают старшеклассники в отношениях с родителями. Самая очевидная сложность — противоречие между стремлением старшеклассника к самостоятельности и желанием родителей видеть его послушным и зависимым, как в детстве. Однако это лишь видимая часть айсберга. На самом деле эти сложности имеют значительно более глубокие психологические основания. И у школьников, и у родителей.

В частности, в силу возрастной дистанции между родителями и их детьми перед теми и другими стоят разные проблемы. Те проблемы, которые волнуют старшеклассников, родители или уже преодолели, или избавились от них, или просто забыли, идеализированно вспоминая свою юность как период безоблачности и беспроблемности.

Поэтому нередко то, что важно для старшеклассников, кажется ерундой с точки зрения родителей. И наоборот: родители без конца твердят о чем–то, с их точки зрения жизненно важном, а юноша или девушка их и не слушают, ибо вовсе не считают предмет разговора столь важным, т. е. и в ранней юности, бывает, складывается ситуация, как у 4–летнего Костика. Когда его спросили, почему он не слушается папу и маму, он возмущенно ответил: «Потому что у них всегда что надо, то не надо, а что не надо, то надо!»

Много конфликтов, недоразумений происходит от того, что у родителей и старшеклассников по многим вопросам повседневной жизни юношей и девушек разные точки зрения. Так, взрослые дети часто расходятся с родителями в мнениях о том, кто из их сверстников достоин дружбы, как следует проводить свободное время, какую профессию выбрать, хороша ли современная музыка, элегантны ли последние веяния моды в одежде, прическах и т. д.

Это не случайно. Родители выросли в несколько иных условиях, чем их дети. Они порой забывают, как им запрещали танцевать модные в их юности танцы их собственные родители. Они очень заняты на работе и дома. Им некогда порой вникать в сложности и тонкости переживаний их выросших детей.

Но и выросшие дети нередко тоже не «сахар». У нас настолько принято считать, что «юность — лучший возраст жизни», что старшеклассники склонны воспринимать людей других возрастов как нечто уже и «не живущее по–настоящему», как людей, у которых все лучшее уже позади (к сожалению, в этом мнении их порой поддерживают и сами взрослые). Поэтому их раздражают «отсталые» вкусы «предков». Они вообще порой видят в родителях всего лишь «жизнеобеспечивающую систему» (кормят, одевают и т. д.) и «ограничи–тельно–регулирующий механизм» (мешают жить так, как хочется). Для них становится чуть ли не главным, как писал в «Алый парус» один юноша, «…быть непохожим на взрослых — усталых, часто небрежно одетых, с авоськами».

В результате, требуя, чтобы родители уважали их личность, дети забывают, что родители тоже люди, тоже личности. Поэтому, оценивая степень реальной доверительности в общении с родителями, и юноши и девушки ставят их после близкого друга–сверстника. Причем в целом доверительность с возрастом снижается.

«…Это вовсе не так просто — дружба с родителями, — пишет в «Комсомольскую правду» 16–летний А. Смирнов. — Одеть, напоить, накормить, проверить уроки — это не все. Надо считаться с человеком, с 16–летней личностью».

А «считаться с человеком» — довольно сложная задача, если учесть те требования, которые предъявляют старшеклассники к общению с родителями. Они довольно разноречивы. С одной стороны, около трети школьников, отметивших различные недостатки у своих родителей, заявили, что несовершенства взрослых «их не волнуют», а общение с родителями не осложняют, так как они, по их словам, научились обходить эти «острые углы».

Но, с другой стороны, немало юношей и девушек вполне солидарны с мнением героя повести Г. Михасенко «Милый Эп»: «Конечно, откуда им знать, если я молчу, но родители должны чувствовать так, без слов… ясновидцами и волшебниками должны быть родители! Это почти фантастика, но что поделаешь, если я этого хотел!»

Потребность видеть в родителях взрослых друзей объясняется тем, что в ранней юности во весь рост встают проблемы самосознания и самоопределения, решить которые самому бывает очень трудно. У молодежи возникает целый рой вопросов. Разумеется, эти вопросы живо обсуждаются в кругу сверстников, но польза такого обсуждения относительна: жизненный опыт мал у всех.

Один из таких вечных вопросов — поиски смысла жизни. Конечно же, здесь будет убедительнее и ответ, и пример того, кто уже довольно долго живет на свете.

В тесной связи с поисками смысла жизни находится и стремление узнать самого себя: к чему я способен, на что гожусь? Огромным стимулом для старшеклассников может стать мнение тех, кто пользуется их доверием.

Что значит «быть и казаться»? От того, как поймет это человек в юности, зависит, каким увидят его в трудовом коллективе через 10 лет. Его немало упражняли в анализе литературных персонажей, он изучал историю, умственный кругозор его достаточно обширен.

Теперь он жаждет воочию и рядом увидеть человеческую цельность, искренность, идейную убежденность.

Какую выбрать профессию, как к ней идти, что такое счастье и как оно связано с долгом?

Далеко не полон перечень вопросов, которые назвали сами юноши, но и по нему видно, насколько важен для них доверительный обмен мнениями со взрослыми друзьями (конечно, с такими, кто не будет скептически и грустно улыбаться и называть эти искания розовой наивностью).

Однако основной смысл доверительного общения старшеклассников со взрослыми не в получении от них той или иной информации. Для юношей и девушек главное в этом общении — найти понимание, сочувствие, помощь в том, что их волнует, что переживается ими как наиболее интимное и значимое.

Особенно тогда, когда собственные попытки разобраться в себе, в своих чувствах, переживаниях, взаимоотношениях с окружающими, в окружающих людях заходят в тупик и появляется ощущение безысходности.

Причем юношам и девушкам нередко легче бывает обсуждать некоторые свои проблемы со взрослым, чем с близким другом–ровесником. Перед близким взрослым порой легче проявить свою беспомощность, слабость, незащищенность, чем перед сверстником. Хотя чаще это легче сделать перед посторонним взрослым, которому доверяешь, чем перед отцом или матерью, отношения с которыми, даже теплые, эмоционально могут быть слишком напряженными.

Но почему тогда, при всей очевидной необходимости союза юноши и взрослого, этот союз часто или распадается, или не создается вообще, или только кажется союзом?

Основа каждого союза — равноправие, взаимная уважительность. Начать с того, что взрослые не часто балуют этим старшеклассников, по привычке считая их детьми.

Вот и первый барьер: ведь, не признавая, что старшеклассник уже не ребенок, взрослые тем самым не признают серьезности вопросов, волнующих его, не считая возможным откровенно обсуждать с ним сложные и острые темы, отказывают ему в праве «сметь свое суждение иметь».

В одной анкете спросили: «Чувствовали ли вы когда–нибудь, что вам легче обсуждать вопросы с друзьями, чем с родителями?« — «Да», — ответили 90 процентов ребят 15—18 лет.

Например, стремясь разобраться в политических событиях, только 16 процентов старшеклассников прибегают к помощи родителей и 5 — спрашивают учителей. Подчеркнем, что такое соотношение особенно тревожно в сфере, которая имеет серьезное воздействие на мировоззрение.

Кстати, видя, что за ними не признают права на взрослость, часть юношей начинают маскироваться, усваивают такой стиль, который помогает им скрыть какие–либо черты и стороны своей личности, становятся в позиции «шута», «ребенка», «нигилиста» и т. д. Это первые ростки приспособленчества и неискренности.

Проще всего было бы объяснить все эти трудности особенностями возраста. Но приведенные данные в какой–то мере противоречат общему стремлению юношей быть чаще со взрослыми. Поэтому резонно предположить, что, когда юноши не считают возможным быть откровенными со старшими, виноваты здесь во многом сами старшие.

«Обидеться» на юношей — значит разоружить себя, значит отказаться от старания завоевать их доверие. А старания непременно должны увенчаться успехом. Предполагать это, помимо всего прочего, позволяют данные некоторых исследований, установивших, что 33 процентов юношей хотели бы иметь больше отеческих советов, чем они фактически получают, и лишь 10 процентов считают, что имеют их больше, чем нужно.

И еще не надо забывать, что, какую бы «маску» ни носили большие дети, в них достаточно стеснительности, зачастую они сами не умеют или боятся пойти нам навстречу. Значит, за зрелостью и мудростью — первый шаг.

До сих пор мы говорили об активных, действенных связях юношей со взрослыми. Но есть и другой тип общения, который, впрочем, не назовешь пассивным. Молодой человек только слушает и видит, как ведут себя люди в обыденной жизни, наблюдает. Ему как будто и дела нет до происходящего, но свои выводы он непременно сделает.

Мы, взрослые, порой склонны недооценивать это «пассивное» влияние, считая, что ему не сравниться с энергичным воздействием школы, радио, телевидения. И остаемся нелюбопытными к тому, к каким именно выводам толкнули растущего человека коллизии повседневности. Узнать, поспорить, поправить, противопоставить могут лишь те, с кем будут делиться увиденным и услышанным, в ком найдут не скучного ментора, цензурирующего жизнь, а наставника, понимающего ее сложность и умеющего эту сложность объяснить.

Когда речь идет о модах, манере поведения, выборе товарищей, форме досуга — здесь влияние взрослых может сказываться довольно слабо. Но как только мы обратим внимание на формирование личности старшеклассника в целом, на принятие им жизненно важных решений, то здесь взрослого ничто не заменит. Между тем, как говорят сами ребята, наиболее частым предметом разговора со взрослыми, особенно в семье, бывает именно длина юбок и волос.

Для того чтобы отношения старшеклассников с родителями удовлетворяли тех и других, чтобы они строились по–новому, по–взрослому, необходимо взаимопонимание. Взаимопонимание предполагает взаимотерпимость и взаимотерпение, взаимоуважение и взаимозаботу, взаимо… и т. д. А это не всегда легко. Вот, если бы без «взаимо…», тогда все было бы просто. Но… нереально.

Впрочем, очень многое в отсутствии «взаимо…» идет от того, что и старшеклассники, и родители недооценивают реальную близость их взаимоотношений. А она налицо значительно чаще, чем представляется многим. Вот только три факта.

Факт первый. Старшеклассники, как правило, любят своих родителей. Любых. Другое дело, что они сами себе не всегда в этом признаются. Но на вопрос:

«Хотели бы вы быть таким человеком, как ваши родители?» — положительно ответили более 70 процентов юношей и девушек, опрошенных в Ленинграде Т. Н. Мальковской.

Факт второй. Отвечая на вопрос: «Чье понимание для вас важнее всего, независимо от того, как фактически понимает вас этот человек?» (можно было выбрать разные варианты ответа: товарищи, друзья своего пола или противоположного, сестра, брат и т. д.), большинство опрошенных московских юношей–старшеклассников поставили на первое место родителей.

Факт третий. Отвечая на вопрос: «С кем бы ты стал советоваться в сложной житейской ситуации?», крымские старшеклассники, опрошенные И. С. Коном, поставили на первое место мать.

А теперь помечтаем об идеале.

«Хорошие родители — это те, кто умеет поставить себя на место детей, кто предъявляет не только разумные, но и единые требования… кто всегда логичен — хорошая логика покоряет и «отпетых», кто ничего не имеет против формулы В-|-К=Л, кто помнит все свои слова… те, кто ходит в кино, читает книги (желательно ежегодник «Эврика»), решается пусть даже в 40 лет заняться музыкой или иностранным языком; по уши влюблен в свою (любую) профессию, кто честно рассказывает о своем детстве, кто предпочитает крупный комфорт мелкому (т. е. пусть у сына будет один хороший свитер и одна самодельная лодка, чем десять хороших свитеров и ни одной лодки), кто понимает юмор, кто мечтает и вообще впадает в детство» (Леонид ., X класс).

А. В. Мудрик

Каковы же важнейшие свойства, проблемы и тенденции развития юношеского самосознания?

Ценнейшее психологическое приобретение ранней юности — открытие своего внутреннего мира.

Для ребенка единственной осознаваемой реальностью является внешний мир, куда он проецирует и свою фантазию. Вполне осознавая свои поступки, ребенок обычно еще не осознает собственных психических состояний. Для юноши внешний, физический мир — только одна из возможностей субъективного опыта, средоточием которого является он сам. Очень образно выразила это ощущение 15–летняя девочка, которая на вопрос психолога: «Какая вещь кажется тебе наиболее реальной?» — ответила: «Я сама».

Обретая способность погружаться в себя и наслаждаться своими переживаниями, подросток и юноша открывают целый мир новых чувств, красоту природы, звуки музыки, ощущение собственного тела. Открытия эти нередко совершаются внезапно, как наитие: «…проходя мимо Летнего сада, я вдруг заметил, как прекрасна его решетка»; «…вчера я задумался и вдруг услышал пение птиц, которого раньше не замечал». Юноша начинает воспринимать и осмысливать свои эмоции уже не как производные от каких–то внешних событий, а как состояния своего собственного «я». Даже объективная, безличная информация нередко стимулирует старшеклассника к интроспекции, размышлению о себе и своих проблемах.

Юность особенно чувствительна к «внутренним», психологическим, проблемам. Психологи неоднократно, в разных странах и средах, предлагали детям разных возрастов дописать неоконченный рассказ или сочинить рассказ по картинке. Результат обычно одинаков: дети и младшие подростки, как правило, описывают действия, поступки, события; старшеклассники и юноши — преимущественно мысли и чувства действующих лиц. Чем старше (не по возрасту только, а по уровню развития) подросток, тем больше его волнует психологическое содержание рассказа и тем меньше для него значит внешний, «событийный» контекст.

Открытие своего внутреннего мира — очень важное, радостное и волнующее событие, но оно вызывает также много тревожных и драматических переживаний. Вместе с сознанием своей уникальности, неповторимости, непохожести на других приходит чувство одиночества. Юношеское «я» еще неопределенно, расплывчато, диффузно, оно нередко переживается как смутное беспокойство или ощущение внутренней пустоты, которую чем–то необходимо заполнить. Отсюда — растет потребность в общении и одновременно повышается избирательность общения, потребность в уединении.

Сознание своей особенности, непохожести на других вызывает весьма характерное для ранней юности чувство одиночества или страх одиночества.

«Странное чувство сейчас преследует меня, — пишет в дневнике восьмиклассница. — Я чувствую одиночество. Раньше я, наверно, была центром общества, а теперь — нет. Но как ни удивительно, меня это не задевает, не обижает. Мне стало нравиться одиночество. Мне хочется, чтобы никто не влезал в мою жизнь, у меня полное равнодушие ко всем, но не к себе. Раньше, когда у меня наступало равнодушие, я думала: зачем жить? Но сейчас я очень хочу жить…» У этой девочки в школе и дома все благополучно, и сама она социально очень активна. Чувство одиночества, о котором она пишет, — нормальное явление, следствие рождения внутренней жизни. Но подобные переживания могут быть острыми и драматичными.

Представления подростка или юноши о себе всегда соотносятся с групповым образом «мы» — типичного сверстника своего пола, но никогда не совпадает с этим «мы» полностью. Группа ленинградских девятиклассников оценивала, насколько определенные мо–рально–психологические качества типичны для среднего юноши и девушки их возраста, а затем для них самих. Образы собственного «я» оказались гораздо тоньше и, если угодно, нежнее группового «мы». Юноши считают себя менее смелыми, менее общительными и жизнерадостными, но зато более добрыми и способными понять другого человека, чем их ровесники. Девушки приписывают себе меньшую общительность, но большую искренность, справедливость и верность.

Свойственное многим старшеклассникам преувеличение собственной уникальности («по–моему, труднее меня нет») с возрастом обычно проходит, но отнюдь не ценой ослабления индивидуального начала. Напротив, чем старше и более развит человек, тем больше находит он различий между собой и «усредненным» сверстником. Отсюда — напряженная потребность в психологической интимности, которая была бы одновременно самораскрытием и проникновением во внутренний мир другого. Осознание своей непохожести на других исторически и логически предшествует пониманию своей глубокой внутренней связи и единства с окружающими людьми.

Не менее важно сознание своей преемственности, устойчивости во времени. Для ребенка из всех измерений времени самым важным, а то и единственным является настоящее «сейчас». Ребенок слабо ощущает течение времени. Детская перспектива в прошлое невелика, все значимые переживания ребенка связаны только с его ограниченным личным опытом. Будущее также представляется ему только в самом общем виде.

В юности временной горизонт расширяется как вглубь, охватывая отдаленное прошлое и будущее, так и вширь, включая уже не только личные, но и социальные перспективы. Как писал А. С. Макаренко, «чем старше возраст, тем дальше отодвигается обязательная грань ближайшей… перспективы. У юноши 15—16 лет близкая перспектива уже не имеет такого большого значения, как у подростка в 12—13 лет.

Изменение временной перспективы тесно связано с переориентацией юношеского сознания с внешнего контроля на самоконтроль и ростом потребности в достижении.

Значение разных проекций времени — прошлого, настоящего и будущего — неодинаково для людей разного возраста. Беззаботное детство живет настоящим, для юноши главным измерением времени становится будущее. Дописывая предложенную неоконченную фразу «Я в своем представлении…», 16–летние чаще всего говорят о своих потенциях и перспективах. Сегодняшний день, включая и собственное «я», — залог будущего, момент становления: «Я в своем представлении…» — как короткая фраза в конце неоконченной повести: «Продолжение следует…» или: «Я человек, но еще не Человек».

Но как сознание своей единственности и особенности приводит к открытию одиночества, так чувство текучести и необратимости времени сталкивает подростка с проблемой конечности своего существования и понятием смерти, занимающей важное место в юношеских размышлениях и дневниках. Мысль о неизбежности смерти вызывает у многих старшеклассников смятение и ужас. «Мне уже 15 лет, — пишет девятиклассница. — В этом возрасте Лермонтов писал свои первые стихи, Паганини потряс мир волшебным смычком, Эварист Галуа открыл свой первый закон. А что сделала я? Я не открыла закон, не потрясла мир гармонией и красотой звуков. Я — ничто. И я очень боюсь смерти. Я невольно спрашиваю себя: как могут люди радоваться, грустить, учиться, если «все там будем»? Попыталась найти ответ у взрослых. Одни испуганно молчали, другие весело хохотали, а мне было плохо и страшно».

Конечно, так драматично вопрос ставится не всегда. Не все старшеклассники расположены и способны к философской рефлексии. Одни уходят от пугающих переживаний в повседневность, у других дело сводится к возрождению иррационального детского страха, которого юноша стыдится. Некоторые педагоги считают, что, чем меньше старшеклассник задумывается о печальных вещах, тем лучше. Но этот бездумный «оптимизм» опасен. Именно отказ от детской мечты о личном бессмертии и принятие неизбежности смерти заставляет человека всерьез задумываться о смысле жизни, о том, как лучше прожить отпущенный ему ограниченный срок. Бессмертному некуда спешить, незачем думать о самореализации, бесконечная жизнь не имеет конкретной цены.

Формирование новой временной перспективы не всем дается легко. Обостренное чувство необратимости времени нередко сочетается в юношеском сознании с нежеланием замечать его течение, с представлением о том, будто время остановилось. Юноша попеременно чувствует себя то очень молодым, то совсем маленьким, то, наоборот, донельзя старым, все испытавшим. Надежда на личное бессмертие или заменяющую его бессмертную славу перемежается страхом старости.

Юношеские представления о возможностях разных эпох человеческой жизни еще крайне субъективны: 16–летнему 25–летний кажется уже старым, а взрослость нередко отождествляется с неподвижностью и обыденностью. Страстная жажда нового опыта может перемежаться со страхом перед жизнью, который у некоторых вызывает даже желание умереть.

Многие юноши, склонные к уходу из напряженных, критических ситуаций, задумываются над реальной возможностью самоубийства. Некоторые просто играют с этой идеей, но кое–кто пытается осуществить ее на деле, причем по совершенно случайным и ничтожным, с взрослой точки зрения, поводам. У девушек такое поведение чаще демонстративно, рассчитано на то, чтобы вызывать сочувствие; мальчики предпринимают такие попытки гораздо реже, но зато всерьез. Резкое чередование настроений, переход от беззаботной жизнерадостности к беспросветной хандре и «мировой скорби» вообще типично для этого возраста, требующего к себе повышенной чуткости, хотя сами юноши мало внимательны к взрослым.

По вполне понятным причинам юноши и девушки придают большое значение своей наружности, причем их эталоны красоты и просто «приемлемой» внешности зачастую завышены и нереалистичны. Родителям полезно знать, что именно их тревожит.

У мальчиков это, прежде всего, недостаточный рост. Много неприятностей доставляет старшеклассникам кожа.

Недаром, по данным А. А. Бодалева, в их устных портретах свойства кожи упоминаются гораздо чаще, чем у детей и у взрослых. Многие юноши и девушки болезненно реагируют на появление прыщей, угрей и т. п.

Важной проблемой является избыточный вес.

В средней стадии полового созревания у многих мальчиков наблюдается заметное увеличение грудных желез по женскому типу, которое обычно спадает примерно через год. У некоторых мальчиков озабоченность вызывают недостаточные, по их мнению, размеры половых органов.

Девочки–подростки также остро переживают недостатки кожи, некоторые склонны сильно преувеличивать свою полноту, прибегая ради похудания к фантастическим и вредным диетам. Если юноши мечтают увеличить свой рост, то некоторые девушки были бы рады его уменьшить. Если юношей смущает отсутствие волос на теле, то у девушек, наоборот, вызывает панику оволосение.

Старшеклассники, проводящие долгие часы перед зеркалом или уделяющие непропорционально много внимания нарядам, делают это в большинстве случаев не из самодовольства, а из чувства тревоги. Броские наряды, привлекающие к себе внимание, — средство получить подтверждение, что опасения напрасны, что юноша или девушка «в порядке», что он (она) может привлекать и нравиться. Человек, уверенный в себе, в таком постоянном «подтверждении» не нуждается. С возрастом человек привыкает к своей внешности, принимает ее и соответственно стабилизирует связанный с ней уровень притязаний. На первый план выступают другие свойства «я» — умственные способности, волевые и моральные качества, от которых зависят успешность деятельности и отношения с окружающими.

Насколько объективны, адекватны человеческие самооценки и как это свойство меняется с возрастом?

В общем и целом адекватность самооценок с возрастом повышается. Самооценки взрослых по большинству показателей более реалистичны и объективны, чем юношеские, а юношеские, чем подростковые. Но тенденция эта не является линейной. Надо учитывать изменение с возрастом самих критериев самооценки.

Если в средних классах подросток сильно ориентируется на мнение учителей и в его самооценке важную роль играет школьная отметка, успеваемость, то в старших классах значение отметок снижается. На первый план выступают мнение сверстников и самооценка своих достижений в разных видах деятельности, значимость которых — учеба, спорт, какие–то любительские занятия — у ребят может быть совершенно разной. Это резко снижает значение отметки как стимула к учебе, но одновременно отражает рост самостоятельности, дифференциации интересов и т. д.

Юношеские самоописания лучше организованы и структурированы, чем детские, они группируются вокруг нескольких центральных качеств.

Однако неопределенность уровня притязаний и трудности переориентации с внешней оценки на самооценку порождают ряд внутренних содержательных противоречий самосознания. Дописывая фразу «Я в своем представлении…», многие юноши подчеркивают именно свою противоречивость: «Я в своем представлении — гений-) — ничтожество».

Повышение степени осознанности своих переживаний нередко сопровождается также гипертрофированным вниманием к себе, эгоцентризмом, озабоченностью собой и тем впечатлением, которое индивид производит на окружающих, и, как следствие этого, застенчивостью.

Застенчивость — самая типичная «болезнь» юношеского возраста. В 17— 20 лет от нее страдают свыше 40%, а в 15—16 лет — свыше 70% юношей и девушек. Особенно тяжело переживают застенчивость мальчики, так как эта черта кажется им «не мужской».

При всей их внешней браваде и самоуверенности, особенно на людях и в компании сверстников, довольно многие старшеклассники страдают пониженным самоуважением, что побуждает их «закрываться» от окружающих, представляя им какое–то «ложное лицо» («представляемое «я»). С суждениями типа: «Я часто ловлю себя на том, что разыгрываю роль, чтобы произвести на людей впечатление» и «Я склонен надевать «маску» перед людьми» — юноши с низким самоуважением соглашались почти в шесть раз чаще, чем обладатели высокого самоуважения. Юношам с низким самоуважением хочется скрыть свои слабости, но необходимость «играть роль» вызывает страх, как бы не сделать ложного шага. Тем самым усиливается внутренняя напряженность. Юноши с пониженным самоуважением особенно ранимы и чувствительны ко всему, что так или иначе затрагивает их личность, болезненно реагируют на критику, смех, порицание. Их беспокоит плохое мнение о них окружающих. Они острее реагируют, если у них что–то не получается в работе или если они обнаруживают какой–то недостаток в самих себе. Вследствие этого им свойственна склонность к психической изоляции, уходу от действительности в мир мечты, причем этот уход отнюдь не добровольный. Чем ниже уровень самоуважения человека, тем более вероятно, что он страдает от одиночества.

Это создает серьезную проблему для родителей и воспитателей.

Но неудовлетворенность собой и высокая самокритичность далеко не всегда свидетельствуют о пониженном самоуважении. Несовпадение реального и идеального «я» — нормальное, естественное следствие роста самосознания и необходимая предпосылка целенаправленного самовоспитания.

У интеллектуально более развитых и творческих подростков расхождение между наличным и идеальным «я», т. е. между теми свойствами, которые индивид себе приписывает, и теми, которыми он хотел бы обладать, значительно больше, чем у ребят со средними способностями. Дневники и личные документы многих великих людей, например Л. Толстого, также свидетельствуют о том, что почти все они, кто реже, кто чаще, переживали чувство острой неудовлетворенности собой и творческого бессилия.

Рефлексивная самокритика творческой личности и пониженное самоуважение невротика похожи друг на друга тем, что в обоих случаях присутствует стремление к совершенству и выбор настолько высокого образца, что по сравнению с ним наличные достижения и свойства «я» кажутся незначительными. Но в первом случае конфликт реального и идеального «я» разрешается в деятельности, будь то учеба, труд или самовоспитание. Наоборот, типичная черта невротика — слабое «я». Невротическая рефлексия остается на уровне пассивного самосозерцания, вырождается в самодовольное нянченье индивида со своими ему одному дорогими особенностями. Признание и даже гипертрофия собственных недостатков служат здесь не стартовой площадкой для их преодоления, а средством самооправдания, отказа от деятельности, вплоть до полного «выключения» из реального мира.

Зная поведение подростка, круг его интересов, его способность преодолевать трудности и достигать поставленных целей (прежде всего в той сфере, которая для него самого наиболее личностно значима), вдумчивый родитель всегда может оценить, к какому из двух полюсов тяготеет старшеклассник и нужно ли учить его несколько умерять уровень своих притязаний, соотнося самооценки с реальными возможностями, или, наоборот, повышать этот уровень, равно как и веру в собственные силы.

И. С. Кон

Важнейшая среда развития в юношеском возрасте — общество сверстников.

Во–первых, общение со сверстниками очень важный специфический канал информации; по нему подростки и юноши узнают многие необходимые вещи, которых по тем или иным причинам им не сообщают взрослые, например подавляющую часть информации по вопросу пола.

Во–вторых, это специфический вид деятельности и межличностных отношений, где вырабатываются необходимые навыки социального взаимодействия, умение подчиняться коллективной дисциплине и в то же время отстаивать свои права, соотносить личные интересы с общественными. Соревновательность групповых взаимоотношений, особенно сильная у мальчиков, служит ценной жизненной школой. По выражению французского писателя А. Моруа, школьные товарищи — лучшие воспитатели, чем родители, ибо они безжалостны.

В–третьих, это специфический вид эмоционального контакта. Сознание групповой принадлежности, солидарности, товарищеской взаимопомощи не только облегчает подростку автономи–зацию от взрослых, но и дает ему чрезвычайно важное для него чувство эмоционального благополучия и устойчивости. Сумел ли он заслужить уважение и любовь равных, товарищей, имеет решающее значение для юношеского самоуважения.

Рост влияния сверстников проявляется прежде всего в том, что они большую часть времени проводят с ровесниками. Нормы и критерии, принятые в кругу сверстников, становятся в некоторых отношениях психологически более значимыми, чем те, которые существуют у старших.

«Общество сверстников», в рамках и под влиянием которого формируется личность старшеклассника, существует в двух качественно различных формах:

1 ) в форме организованных и прямо или косвенно направляемых взрослыми коллективов и 2) в форме стихийно складывающихся более или менее групп общения, приятельских компаний и т. п. Их состав, структура и функции существенно различны.

В принципе, самой важной группой для юноши является его школьный класс, учебный или производственный коллектив. Положение в коллективе оказывает решающее влияние на моральное самочувствие и поведение подростка. Но многие юношеские коллективы и организации у нас слишком «заорганизованы» и чрезмерно опекаются и контролируются взрослыми, а их дела — значительно ниже уровня и возможностей ребят. Отсюда — громадная роль неформального общения, уличных, дворовых и прочих неформальных групп и компаний. Сообщества такого рода существуют всюду и везде. Как правило, они являются разновозрастными, и их роль в жизни подростков, особенно мальчиков, огромна. Попытаться уничтожить их практически бесполезно. Однако компании эти очень разные. Одни заняты полезной общественной деятельностью, цементируются общими культурными интересами. Другие основаны на общих увлечениях, например, самодеятельной песней, рок–музыкой и т. д. Третьи являются явно или потенциально антиобщественными, ребята в них приобщаются к пьянству, наркомании, хулиганским поступкам и т. п. Юношеская преступность, как правило, бывает групповой.

Бесконтрольность юношеского общения, естественно, беспокоит старших. Однако многие учителя и родители не дают себе труда разобраться в существе подростковых увлечений, предпочитая огульное их осуждение и запрет (большей частью заведомо не эффективные). Такая нетерпимость часто дает прямо противоположный результат.

Ну и что касается не только конкретных ребят, с которыми дружат и общаются наши дети, но и самой юношеской субкультуры, включая молодежную моду, язык, прически, музыку и т. д., то многое из того, чем увлекаются подростки, вызывает у старших, воспитанных в иной среде, чувство протеста и осуждение. Но нужно помнить, что конфликты такого рода существовали всегда.

Разные формы и места общения не только сменяют друг друга, но и сосуществуют, отвечая разным психологическим потребностям. Юноша жаждет новых знакомств, приключений, переживаний. Неосознанное внутреннее беспокойство гонит его прочь из дома, из привычной, устоявшейся атмосферы. Это ожидание чего–то нового, неожиданного — вот прямо сейчас, за ближайшим поворотом должно произойти что–то значительное: интересная встреча, важное знакомство… Большей частью эти ожидания не сбываются — приключение тоже надо уметь организовать, и все–таки на следующий вечер ноги сами несут туда, где люди.

Подростки и юноши очень хотят быть современными. Но «современность» нередко понимается как сумма внешних признаков, слепое следование сиюминутной моде. Многие юношеские увлечения и причуды краткосрочны, рассчитаны на внешний эффект и, новые по форме, довольно тривиальны по содержанию. Взрослым трудно понять, как могут развитые, неглупые старшеклассники придавать такое значение покрою штанов, длине волос или писать письма протеста в редакцию газеты, напечатавшей критическую заметку о манере исполнения полюбившегося им певца. Но эти моды и причуды надо рассматривать не изолированно, а в социально–психологическом контексте юношеского восприятия.

В юношеских увлечениях и реализуется чрезвычайно важное для формирующейся личности чувство принадлежности: чтобы быть вполне своим, нужно и выглядеть как все, и разделять общие увлечения. Мода — средство самовыражения. Дело не только в разнице вкусов отцов и детей, а в том, что дети хотят отличаться от старших, и легче всего это сделать именно с помощью внешних аксессуаров. Внешний облик человека есть не что иное, как способ коммуникации, посредством которого он информирует окружающих людей о своем статусе, уровне притязаний, вкусах и т. д.

«Знаковая» функция молодежной моды прекрасно показана в повести У. Пленцдорфа (ГДР) «Новые страдания юного В.», герой которой Эдгар Вибо сочинил целый гимн джинсам, занимающим важное место в его жизни. Джинсы — самые благородные штаны на свете! Эдгара просто оскорбляет, когда к ним «примазываются» старики: «Джинсы надо с толком носить. А то натянут и сами не понимают, что у них на ляжках. Терпеть не могу, когда какой–нибудь двадцатипятилетний хрыч втиснет свои окорока в джинсы, да еще на талии стянет. Это уж финиш. Джинсы — набедренные штаны! Это значит, что они должны быть узкими и держаться просто за счет трения… В двадцать пять лет этого уже не понять… Вообще джинсы — это весь человек, а не просто штаны».

Эта «джинсовая философия» кажется смешной, как и душевная «драма» старшеклассника, которого чуть не силой тащат в парикмахерскую. Но юноша видит в джинсах или длинных волосах некий символ своей индивидуальности. Странно, конечно, утверждать индивидуальность стремлением выглядеть, «как все». Тот, кто умнее, не может не заметить этого противоречия.

«Я часто думаю, чем же мы «свои», что у нас общего? — спрашивает себя 16–летний москвич. — Мы отличаемся от других своей манерой одеваться, т. е. непохожи «на других». Одни и те же диски слушаем, одинаковыми словами выражаем свой восторг или неприязнь, одни и те же слова говорим девчонкам…»

Желание как–то выделиться, привлечь к себе внимание свойственно людям любого возраста. Взрослый, сложившийся человек делает это незаметно, он использует и свое общественное положение, и свои трудовые достижения, образованность, культурный багаж, опыт общения и многое другое. У юноши, который только начинает жить, социальный багаж, равно как и умение его использовать, гораздо беднее. Вместе с тем, встречаясь с новыми людьми, он гораздо чаще взрослого оказывается именно в ситуации «смотрин». Отсюда — особая ценность броских внешних аксессуаров, рассчитанных на привлечение внимания.

Сказанное вовсе не значит, что взрослые должны приветствовать любые эксцессы и безвкусицу молодежной моды. Но управлять модой можно только конструктивно, создавая и предлагая молодежи новые, более совершенные и отвечающие ее запросам модели и образцы, а не административными гонениями. Требовать же от юноши, чтобы он вообще не равнялся на моду, не придавал значения внешности и не стремился отличаться от старших, по меньшей мере наивно.

Наряду с групповыми товарищескими отношениями важную роль в юности играет интимная дружба и ее поиск. И сами подростки и многие взрослые глубоко убеждены в том, что у современной молодежи настоящей глубокой дружбы не бывает, что она все больше вытесняется поверхностными и краткосрочными приятельскими отношениями, основанными главным образом на совместном времяпрепровождении. Не верьте этому! Жалобы на оскудение дружбы, которая «раньше» была якобы прочнее и глубже, раздавались и в XIX веке, и в средние века, и в Древней Греции, и в Египте XXIII–XXII вв. до нашей эры. Высшие нравственные ценности, к числу которых относится дружба, во все века считались и были дефицитными.

Потребность в интимной дружбе у сегодняшних старшеклассников очень велика. Как уже говорилось, уровень откровенности с ближайшими друзьями и приписываемая им степень понимания значительно выше, чем со всеми прочими людьми, включая родителей. Разумеется, индивидуальные различия здесь очень велики. Одни предпочитают тесную парную дружбу, другие — компанию из 3—5 человек. Как правило, юношеская дружба является однополой, доверительное общение с человеком другого пола в этом возрасте затруднительно.

Ценности и критерии дружбы у юношей и девушек также не совсем одинаковы. Мальчики, определяя сущность дружбы, подчеркивают прежде всего взаимопомощь и верность, тогда как у девушек преобладает мотив эмоциональной близости, «понимание».

Судя по имеющимся данным, потребность в интимной дружбе возникает у девочек на полтора–два года раньше, чем у мальчиков, и девичья дружба вообще более эмоциональна. Девичьи критерии дружбы тоньше, более насыщены психологическими мотивами, чем юношеские, девочки чаще испытывают дефицит интимности. Мотив понимания в определении дружбы выражен у девочек во всех возрастах сильнее, чем у мальчиков, да и само это слово они наполняют не совсем одинаковым содержанием. Дописывая неоконченное предложение: «Понимать человека — это значит…», московские мальчики с I по X класс, опрошенные А. В. Мудриком, подчеркивали преимущественно момент объективного знания («Понимать человека — значит хорошо его знать») и интеллектуального сходства («…думать, как он», «…иметь общие интересы»), у девочек же начиная с VII класса наиболее сильно звучит тема сочувствия, сопереживания. Девочки имеют в среднем меньше друзей своего пола, чем мальчики, а те, у кого есть несколько близких подруг, предпочитают встречаться не сразу со всеми, а порознь (так ответили 2/3 ленинградских девятиклассниц и только 1/3 девятиклассников). В общении с подругами у девушек сильнее, чем у юношей, звучат интимные темы. Женщины вообще более эмоциональны, придают большее значение межличностным отношениям, чем мужчины; кроме того, у них раньше появляются сложные формы самосознания, а следовательно, и потребность в интимности.

И. С. Кон

Юность — возраст не только дружбы, но и любви. Ее зарождение и даже предчувствие сталкивает подростка и его родителей с целым комплексом деликатных проблем.

Прежде всего, это появление у старшеклассников эротических интересов и переживаний. Явление это совершенно естественное, но под влиянием акселерации и ряда других причин психосексуальное созревание подростков существенно ускорилось, а более раннее половое созревание (в 1930–х гг. менструации у девочек начинались в среднем в 15, а сейчас — около 13 лет) означает и более раннее пробуждение сексуальных интересов, влюбленностей, ухаживаний, начала половой жизни, вступления в брак и т. д. Например, в ГДР средний возраст начала половой жизни у мальчиков и у девочек составляет 16,9 года. Традиционная педагогика заботилась главным образом о том, как «уберечь» юношей и девушек от сексуальности. Сегодня мы понимаем, что это неверно и не нужно. Задача состоит в том, чтобы научить старшеклассников управлять этой важной стороной общественной и личной жизни. Это значит, что старшеклассники должны не только знать биологию пола, но и иметь ясные представления о социальных и психологических аспектах проблемы. Обращаясь к рно–шам и девушкам, нужно апеллировать уже не к доводам наивного биологического эгоизма (смотри, не повреди своему здоровью!), а к взрослому чувству социальной и моральной ответственности, призывая их тщательно взвешивать серьезность своих чувств («люблю» или «нравится»), меру своей социальной зрелости, трудности раннего материнства, материальные и иные сложности ранних браков и т. д.

К сожалению, наша педагогика в этом отношении сильно отстала, и, несмотря на введение в школе специального курса подготовки к браку и семье, дело обстоит весьма неблагополучно. Что же нужно знать о юношеской сексуальности родителям?

Прежде всего, нужно ясно понимать, что в «сексуальной озабоченности» старшеклассников нет ничего «нездорового», она вполне нормальна, массова и весьма многообразна по своим проявлениям. Однако у нее есть свои особенности.

Прежде всего, это часто рассогласованность чувственно–эротических и лю–бовно–романтических переживаний и отношений.

С одной стороны, юношеская мечта о любви и образ идеальной возлюбленной предельно десексуализированы. Когда подростки называют зарождающуюся у них привязанность дружбой, они не лицемерят; они и вправду испытывают прежде всего потребность в общении, эмоциональном тепле. С другой стороны, подросток находится во власти сильного диффузного эротизма, причем образ, на который проецируются эти фантазии, нередко представляет собой только «сексуальный объект», лишенный всех других характеристик. Иногда это групповой образ, реальный или воображаемый, общий для целой компании мальчиков. Грязные разговоры, сальные анекдоты, порнографические картинки вызывают у многих подростков повышенный интерес, позволяют им «заземлить», «снизить» волнующие их эротические переживания, к которым они психологически и культурно не подготовлены.

Наивные взрослые уверены, что так могут думать только «испорченные» мальчики. Но проблема состоит именно в том, что и «грязный» секс, и «возвышенный» идеал прекрасной возлюбленной могут сосуществовать в сознании одного и того же человека.

Вот выдержки из воспоминаний В. В. Вересаева:

«Поражает меня в этой моей любви вот что.

Любовь была чистая и целомудренная, с нежным, застенчивым запахом, который утром бывает от луговых цветов в тихой лощинке, обросшей вокруг орешником. Ни одной сколько–нибудь чувственной мысли не шевелилось во мне, когда я думал о Конопацких. Эти три девушки были для меня светлыми, бесплотными образами редкой красоты, которыми можно было только любоваться.

А в гимназии, среди многих товарищей, шли циничные разговоры, грубо сводившие всякую любовь к половому акту».

Будущий писатель отмалчивался, прятал свою любовь, но тем не менее «внимательно вслушивался в анекдоты и похабные песни…»

«Я развращен был в душе, с вожделением смотрел на красивых женщин, которых встречал на улицах, с замиранием сердца думал, — какое бы это было невообразимое наслаждение обнимать их, жадно и бесстыдно ласкать. Но весь этот мутный душевный поток несся мимо образов трех любимых девушек, и ни одна брызга не попадала на них из этого потока. И чем грязнее я себя чувствовал в душе, тем чище и возвышеннее было мое чувство к ним».

Юношеский цинизм не может не коробить взрослых. Но обсуждение запретных вопросов со сверстниками позволяет снять вызываемое ими напряжение и отчасти разрядить его смехом. В «смеховой культуре» взрослых также имеется много сексуальных мотивов.

Поэтому воспитателю следует беспокоиться не только о тех, кто ведет «грязные разговоры», но и о тех, кто молча слушает. Именно эти ребята, не способные выразить и «заземлить» волнующие их смутные переживания, иногда оказываются наиболее впечатлительными и ранимыми. То, что у других выплескивается наружу в циничных словах, у этих отливается в глубоко лежащие устойчивые фантастические образы.

Наряду с мальчиками, которые гипертрофируют физические аспекты сексуальности, есть и такие, которые всячески стараются отгородиться, спрятаться от них. Психологической защитой им может служить аскетизм, подчеркнутопрезрительное и враждебное отношение ко всякой чувственности, которая кажется подростку низменной и «грязной». Идеалом такого юноши является не просто умение контролировать свои чувства, но полное их подавление. Другая типичная юношеская защитная установка — «интеллектуализм»: если «аскет» хочет избавиться от чувственности, так как она «грязна», то «интеллектуал» находит ее «неинтересной».

Требования моральной чистоты и самодисциплины сами по себе положительны. Но их гипертрофия влечет за собой искусственную самоизоляцию от окружающих, высокомерие, нетерпимость, в основе которых лежит страх перед жизнью.

Важная особенность подростковой и юношеской сексуальности — ее «экспериментальный» характер. Открывая свои половые способности, подросток с разных сторон исследует их. Ни в каком другом возрасте не наблюдается такого большого числа случаев отклоняющегося, близкого к патологии полового поведения, как в 12—15 лет. От взрослых требуются большие знания и такт, чтобы отличить действительно тревожные симптомы, требующие квалифицированного медицинского вмешательства, от внешне похожих на них и тем не менее вполне естественных для этого возраста форм полового «экспериментирования», на которых как раз не следует фиксировать внимания, чтобы нечаянно не нанести подростку психическую травму, внушив ему мысль, что у него «что–то не так». Если нет уверенности в том, что вы действительно понимаете суть дела и можете помочь, необходимо неукоснительно руководствоваться первой заповедью старого врачебного кодекса: «Не вреди!»

В течение многих лет подростков и юношей запугивали страшными последствиями мастурбации (онанизма), которая якобы ведет к импотенции, ухудшению памяти и даже безумию. Сегодня ученым–медикам ясно, что это неверно. В ранней юности мастурбация среди мальчиков является массовой. Девочки начинают мастурбировать позже и делают это менее интенсивно.

Как пишет известный ленинградский сексолог профессор А. М. Свядощ, «умеренная мастурбация в юношеском возрасте обычно носит характер саморегуляции половой функции. Она способствует снижению повышенной половой возбудимости и является безвредной».

Что же касается ее психологических последствий, то наибольшую опасность представляет именнб чувство вины и страха, вызванное запугиванием.

Пытаясь бороться с этой «дурной привычкой» (самое мягкое выражение, употребляемое взрослыми), юноша обычно, как миллионы людей до него (но он–то этого не знает), терпит поражение. Это вызывает у него сомнение в ценности собственной личности и особенно волевых качеств, снижает самоуважение, побуждает воспринимать трудности и неудачи в учебе и общении как следствия своего «порока».

Применительно к подросткам и юношам тревожить должен не сам факт мастурбации (так как она массова) и даже не ее интенсивность (так как индивидуальная «норма» связана с половой конституцией), а только те случаи, когда мастурбация становится навязчивой, вредно влияя на самочувствие и поведение старшеклассника. Однако и в этих случаях онанизм большей частью бывает не столько причиной плохой социальной адаптации, сколько ее симптомом и следствием. Этот вопрос имеет принципиальное значение для педагогики. Раньше, когда мастурбация считалась причиной необщительности, замкнутости подростка, все силы направляли на то, чтобы отучить его от этой привычки. Результаты были, как правило, ничтожны и даже отрицательны. Сейчас поступают иначе. Вместо запугивания подростка пытаются тактично улучшить его коммуникативные качества, помочь занять приемлемое положение в обществе сверстников, увлечь интересным коллективным делом. Как показывает опыт, эта позитивная педагогика гораздо эффективнее.

Наряду с подлинными увлечениями во взаимоотношениях юношей и девушек очень много придуманного. Ухаживание, обмен записочками, первое свидание, первый поцелуй важны не только и не столько сами по себе, как ответ на собственную внутреннюю потребность старшеклассника, сколько как определенные социальные символы, знаки повзросления. Как младший подросток ждет появления вторичных половых признаков, так юноша ждет, когда же наконец он полюбит. Если это событие запаздывает (а никаких хронологических норм здесь не существует), он нервничает, иногда старается заменить подлинное увлечение придуманным и т. д. Отсюда постоянная оглядка на мнения сверстников, подражательность, хвастовство действительными, а чаще мнимыми «победами» и т. д. Влюбленности в этом возрасте часто напоминают эпидемии: стоит появиться одной паре, как влюбляются все, а в соседнем классе все спокойно. Объекты увлечений также нередко имеют групповой характер, поскольку общение с популярной в классе девушкой (или юношей) существенно повышает собственный престиж у сверстников. Даже интимная близость нередко бывает у юношей средством самоутверждения в глазах сверстников.

Чем ниже возраст молодых людей при вступлении в первую половую связь, тем менее мотивирована эта связь в моральном отношении, тем меньше в ней любви.

Большинство советских юношей и девушек считают вступление в интимные отношения морально оправданными только при наличии любви. Но так думают и поступают не все. Некоторые юноши и девушки начинают половую жизнь, еще будучи школьниками, причем без любви или хотя бы увлечения, часто меняют сексуальных партнеров и т. д. Чем плоха подобная практика?

Во–первых, она противоречит моральным принципам нашего общества, и это оставляет в сознании подростков, даже помимо их собственной воли, чувство вины, угрызения совести или, напротив, циничное отношение к жизни и нравственным принципам вообще.

Во–вторых, «безлюбовный секс» эмоционально, психологически неполноценен, он быстро и легко обесценивается, так что молодые люди невольно обкрадывают самих себя.

В–третьих, в результате низкой сексуальной культуры юношей, незнания противозачаточных средств и т. д. ранние случайные связи нередко приводят к нежелательным беременностям, которые приходится прерывать искусственно, так как 15—16–летние родители ни социально, ни психологически не готовы к браку и воспитанию детей.

В–четвертых, экстенсивные половые связи создают повышенный риск венерических заболеваний и распространения целого ряда других опасных инфекций.

Сила, глубина и длительность любовных привязанностей у разных людей неодинаковы. Это обнаруживается уже в юности. Но зрелая половая любовь тесно связана с общей социально–нравст–венной зрелостью личности. Как правильно писал А. С. Макаренко, человеческая любовь «не может быть выращена просто из недр простого зоологического полового влечения. Силы «любовной» любви могут быть найдены только в опыте неполовой человеческой симпатии. Молодой человек никогда не будет любить свою невесту и жену, если он не любил своих родителей, товарищей, друзей. И чем шире область этой неполовой любви, тем благороднее будет и любовь половая».

Этим определяется общая стратегия как семейного, так и школьного воспитания. Но родителям, как и учителям, необходимо ясное понимание, что в этой сложной сфере личного бытия от них зависит далеко не все. И прежде всего — им нужен такт.

Хорошо сказал об этом В. А. Су–хомлинский: «Беречь интимность, неприкосновенность духовного мира подростка — одна из важнейших задач воспитания. Если кто–то посторонний вмешивается буквально во все, о чем думает, что переживает подросток, что он хочет уберечь от постороннего взгляда, — это притупляет эмоциональную чуткость, огрубляет душу, воспитывает «толстокожесть», которая в конце концов приводит к эмоциональному невежеству…

Если хотите, чтобы подросток пришел к вам за помощью, открыл вам свою душу, — берегите именно те уголки его души, прикосновение к которым воспринимается болезненно… Уважение к личности воспитанника закономерно ведет к расширению сферы личного, интимного, неприкосновенного».

И. С. Кон

Самая важная проблема юности — выбор профессии и социально–нравственное самоопределение. В сущности, это разные аспекты одного и того же вопроса.

Фокус мировоззренческих поисков юности — проблема смысла жизни.

Задавая себе вопрос о смысле жизни, юноша думает одновременно и о направлении общественного развития вообще, и о конкретной цели собственной жизни. Он хочет не только уяснить объективное, общественное значение возможных направлений своей деятельности, но и найти ее личностный смысл, понять, что может дать эта деятельность ему самому, насколько соответствует она его индивидуальности: каково мое место в общей борьбе, в какой именно деятельности в наибольшей степени раскроются мои индивидуальные способности? На эти вопросы нет и не может быть общих ответов, их нужно выстрадать самому, к ним можно прийти только практическим путем. Форм общественно полезной деятельности много, и заранее, не зная человека, нельзя сказать, где он принесет наибольшую пользу. Да и жизнь человека слишком многогранна, чтобы можно было исчерпать ее каким–то одним видом деятельности, как бы он ни был важен. Вопрос заключается не только и даже не столько в том, кем быть в рамках существующего разделения труда (выбор профессии), сколько в том, каким быть (моральное самоопределение).

Вопрос о смысле жизни, в той мере, в какой он является рефлексией личности на самое себя, есть психологический симптом определенной неудовлетворенности. Когда человек целиком поглощен делом, он обычно не спрашивает себя, имеет ли это дело смысл, такой вопрос просто не возникает. Рефлексия, критическая переоценка ценностей, наиболее общим выражением которой является вопрос о смысле жизни, психологически, как правило, связана с какой–то паузой, «вакуумом» в деятельности или в отношениях с людьми. И именно потому, что проблема эта по самой сути своей практическая, удовлетворительный ответ на нее может дать только деятельность.

Трудность юношеской рефлексии о смысле жизни — в правильном совмещении того, что А. С. Макаренко называл ближней и дальней перспективой. Расширение временной перспективы вглубь (охват более длительных отрезков времени) и вширь (включение своего личного будущего в круг социальных изменений, затрагивающих общество в целом) — необходимая психологическая предпосылка постановки мировоззренческих проблем. Дети и подростки, описывая будущее, говорят преимущественно о своих личных перспективах, тогда как юноши выдвигают на первый план социальные, общие проблемы. С возрастом увеличивается умение разграничивать возможное и желаемое. Способность отсрочить непосредственное удовлетворение, трудиться ради будущего, не ожидая немедленной награды, — один из главных показателей моральнопсихологической зрелости человека.

Но совмещение ближней и дальней перспективы дается нелегко. Очень многие юноши и девушки не хотят задумываться о будущем, откладывая все трудные вопросы и ответственные решения на «потом». Установка на продление детства с его весельем и беззаботностью не только социально вредна, так как является по своей сути иждивенческой, но и опасна для самой личности. Юность — прекрасный, удивительный возраст, который взрослые вспоминают с нежностью и грустью. Но все хорошо в свое время. Вечная юность — это вечная весна, вечное цветение, но также и вечное бесплодие. «Вечный юноша», каким мы знаем его по художественной литературе и психиатрической клинике, вовсе не счастливчик. Гораздо чаще это человек, который не сумел в положенный срок разрешить задачу самоопределения и не пустил глубоких корней в важнейших сферах жизнедеятельности. Его изменчивость и порывистость могут казаться привлекательными на фоне бытовой приземленности и будничности многих его сверстников, но это не столько свобода, сколько неприкаянность. Ему можно скорее сочувствовать, чем завидовать.

Не лучше обстоит дело и на противоположном полюсе, когда в настоящем видят только средство достижения чего–то в будущем. Чувствовать полноту жизни — значит уметь видеть в сегодняшнем труде «завтрашнюю радость» (А. С. Макаренко) и вместе с тем ощущать ценность каждого данного момента деятельности, радость преодоления трудностей, узнавания нового и т. д.

Взгляд на будущее как продукт собственной, совместной с другими людьми деятельности — установка деятеля, борца. Представление, что будущее «само придет», — установка иждивенца и потребителя. Подростки и юноши, которых слишком долго опекают и страхуют от трудностей, начинают бояться наступления ответственной взрослости, отождествляя ее с будничной рутиной.

Пока юноша не нашел себя в практической деятельности, она может казаться ему мелкой и незначительной. Еще Гегель отмечал это противоречие: «До сих пор занятый только общими предметами и работая только для себя, юноша, превращающийся теперь в мужа, должен, вступая в практическую жизнь, стать деятельным для других и заняться мелочами. И хотя это совершенно в порядке вещей, — ибо, если необходимо действовать, то неизбежно перейти и к частностям, — однако для человека начало занятия этими частностями может быть все–таки весьма тягостным, и невозможность непосредственного осуществления его идеалов может ввергнуть его в ипохондрию. Этой ипохондрии — сколько бы незначительной ни была она у многих — едва ли кому–либо удавалось избегнуть. Чем позднее она овладевает человеком, тем тяжелее бывают ее симптомы. У слабых натур она может тянуться всю жизнь. В этом болезненном состоянии человек не хочет отказаться от своей субъективности, не может преодолеть своего отвращения к действительности и именно потому находится в состоянии относительной неспособности, которая легко может превратиться в действительную неспособность».

Единственным средством снять это противоречие является творчески преобразующая деятельность, в ходе которой субъект изменяет как самого себя, так и окружающий мир. Жизнь нельзя ни отвергать, ни принимать целиком, ибо она противоречива, в ней всегда идет борьба старого и нового, и каждый, хочет он того или нет, участвует в этой борьбе. Идеалы, освобожденные от элементов иллюзорности, свойственной созерцательности юности, становятся для взрослого человека ориентиром в практической деятельности.

К сожалению, мы плохо готовим молодежь к практической жизни. У старшеклассников нет опыта собственной трудовой деятельности, недостаточно информации о разных профессиях и возможностях применения своих сил, а систематическая мелочная опека в семье и в школе порождает и усиливает настроение социального иждивенчества. В ходе школьной реформы положение с профессиональной ориентацией и участием в общественно полезном труде стало улучшаться, но те трудовые и общественно–политические дела, которые предлагает ребятам школа, сплошь и рядом ниже их реальных возможностей и поэтому не вызывают у них настоящего интереса.

Очень многое здесь зависит от семьи. Во–первых, в семье ребенок практически включается (или не включается) в полезную трудовую деятельность, что формирует его общее отношение к труду. Во–вторых, родители существенно влияют на содержание юношеских жизненных планов.

Подросток вначале пытается предвосхитить свое будущее, не задумываясь о средствах его достижения. Его образы будущего ориентированы на результат, а не на процесс развития: подросток может очень живо, в деталях, представлять свое будущее общественное положение, не задумываясь над тем, что для этого нужно сделать. Отсюда и характерная завышенность уровня притязаний, потребность видеть себя непременно выдающимся, великим. «Я в своем представлении — первопроходчик в дальней тайге; мы прокладываем дорогу, и рядом со мной мои друзья, — пишет «Алому парусу» 15–летний Витя из Новосибирска. — Или вдруг — испытатель новых парашютов, когда от твоего умения зависит жизнь очень и очень многих людей. Иногда я — хирург, который делает пересадку сердца умирающему человеку, или просто врач — врач «скорой»… Я задерживаю опасного преступника, я спасаю горящее поле, я…»

Это письмо довольно характерно. Мальчик стремится сделать что–то хорошее, важное, социально значимое. Но мечты его еще совершенно детские: главное — быть героем, а в чем и как — дальше видно будет.

Жизненный план в точном смысле этого слова возникает только тогда, когда предметом размышлений становится не только конечный результат, но и способы его достижения, путь, по которому намерен следовать человек, и те объективные и субъективные ресурсы, которые ему для этого понадобятся. В отличие от мечты, которая может быть как активной, так и созерцательной, жизненный план — это план деятельности, поэтому он заземляется в первую очередь на выборе профессии.

Статья 40 Конституции СССР гарантирует не только право на труд, но и право на выбор профессии, рода занятий и работы в соответствии с призванием, способностями, профессиональной подготовкой, образованием и с учетом общественных потребностей. Но как найти свое призвание?

Понятие «призвание» имело первоначально религиозный смысл: подразумевалось, что это бог призывает человека к определенной деятельности, дав ему соответствующий социальный статус или путем индивидуального откровения. Сегодня призванием обычно называют единство субъективных склонностей и способностей к той или иной деятельности, в которой личность видит главную сферу самореализации. Но склонности и интересы сами формируются и изменяются в процессе деятельности. Резко выраженные, устойчивые и активные склонности у детей встречаются не так уж часто. Подросток стоит перед выбором сферы деятельности. Но только практически, в ходе самой деятельности выяснится, подходит она ему или нет. Если я никогда не пробовал рисовать, откуда я узнаю, имеется ли у меня талант художника? А все формы деятельности испробовать невозможно.

Самоопределение есть одновременно и самоограничение. Школьник в профессиональном отношении еще никто, «чистая потенция». Он может быть и слесарем, и врачом, и космонавтом. Выбор специальности делает человека чем–то определенным, он получает определенную сферу деятельности, в которой предметно реализуются его силы и способности. Но это означает вместе с тем отказ от многих других видов деятельности. И хотя это совершенно в порядке вещей, сделать ответственный и самоограничивающий выбор отнюдь не просто.

Профессиональное самоопределение — многомерный и многоступенчатый процесс, который можно рассматривать под разными углами зрения. Во–первых, как серию задач, которые общество ставит перед формирующейся личностью и которые эта личность должна последовательно разрешить в течение определенного периода времени. Во–вторых, как процесс принятия решений, посредством которых индивид устанавливает баланс между своими предпочтениями и склонностями, с одной стороны, и потребностями существующей системы общественного разделения труда — с другой. В–третьих, как процесс формирования индивидуального стиля жизни, частью которого является профессиональная деятельность.

Существенные факторы профессионального самоопределения — возраст, в котором осуществляется выбор профессии, уровень информированности молодого человека и уровень его притязаний.

Выбор профессии — сложный и длительный процесс. Здесь существуют две опасности. Один полюс — затягивание и откладывание старшеклассником профессионального самоопределения в связи с отсутствием сколько–нибудь выраженных и устойчивых интересов. Эта задержка часто сочетается с общей незрелостью, инфантильностью поведения и социальных ориентаций.

Попытки родителей (особенно частые в интеллигентных семьях) ускорить, форсировать этот процесс с помощью прямого психологического нажима («Ну, когда ты в конце концов определишься? Я в твоем возрасте…»), как правило, дают отрицательные результаты, вызывая у детей рост тревожности, а иногда и негативистский отказ от всякого самоопределения, нежелание вообще что–либо выбирать, уход в разного рода хобби и т. п. Помощь здесь может быть только органической — своевременное, на всем протяжении учебы, расширение кругозора и интересов ребенка, ознакомление его с разными видами деятельности и практическое приобщение к труду.

Раннее самоопределение обычно считается фактором положительным, но оно также имеет свои издержки. Подростковые увлечения нередко обусловлены случайными факторами. Подросток ориентируется только на содержание деятельности, не замечая других ее аспектов (например, того, что геолог должен полжизни проводить в экспедициях, что историю интересно изучать, но возможности применения этой специальности, если ты не хочешь быть школьным учителем, довольно ограниченны, и т. п.). К тому же мир профессий, как и все остальное, часто кажется школьнику черно–белым: в «хорошей» профессии всё хорошо, в «плохой» — всё плохо. Категоричность выбора и нежелание рассмотреть другие варианты и возможности часто служат своего рода психологическим защитным механизмом, средством уйти от мучительных сомнений и колебаний. В будущем это может привести к разочарованию.

Наши юноши и девушки очень плохо знают круг профессий, из которого им предстоит выбирать, и конкретные особенности каждой профессии, что делает их выбор в значительной мере случайным. Нередко эта неинформированность сохраняется даже на вузовской скамье.

Выбор профессии отражает определенный уровень личных притязаний. У 15—17–летних юношей и девушек уровень притязаний часто завышен. Это нормально и даже полезно, так как стимулирует молодого человека к росту и преодолению трудностей. Гораздо хуже, если уровень притязаний занижен и юноша ни к чему особенно не стремится, довольствуясь тем, что само идет к нему в руки. Но как избежать травм вследствие первых жизненных неудач, например при попытке поступления в вуз?

Некоторым не прошедшим по конкурсу молодым людям кажется, что произошла непоправимая катастрофа, все их жизненные планы рухнули и т. д. Однако социологические исследования показывают, что те, кто всерьез ориентирован на продолжение образования, реализуют эти планы несколько позже.

Не все придерживаются первоначальных ориентаций. Чем старше люди, тем более разветвляются их жизненные пути, а параллельно этому меняются и жизненные ориентации. Те, кто хотел поступить и поступил в вуз, сначала кажутся удовлетворенными. Но у тех, кто выбрал профессию не вполне продуманно, в дальнейшем часто возникают трудности: один не справляется с учебой, другой разочаровывается в специальности, третий сомневается в правильности выбора вуза. На вопрос: «Если бы снова вы стали выбирать профессию, то повторили бы свой выбор?» — отрицательный или неопределенный ответ дали как минимум треть опрошенных социологом В. Т. Лисовским студентов (обследовались четыре ленинградских вуза и девять вузов РСФСР); в некоторых вузах доля положительных ответов составляет меньше половины. Причем к старшим курсам число студентов, которые не удовлетворены избранной специальностью, не сокращается, а растет. Это может объясняться разными причинами: уровнем преподавания в конкретном вузе, обнаружением теневых сторон будущей специальности, которых школьник не видел, и т. д. У многих неудовлетворенность — это просто кризисная точка в развитии, которая пройдет, когда начнется практическая работа. Но на работе молодого специалиста подстегивают новые трудности. Один не справляется с высоким уровнем ответственности, другой, напротив, обнаруживает, что должностные требования значительно ниже уровня полученного им образования, и т. п.

По данным социолога В. Н. Шубки–на, через 7 лет после окончания школы удовлетворенность своим положением у тех, кто пытался поступить в вуз, но сорвался и пошел работать, оказалась не только не ниже, а даже выше, чем у тех, кто благополучно поступил и окончил вуз. Что стоит за этими фактами? Может быть, дело в том, что хорошее выполнение относительно простой работы дает большее моральное удовлетворение, чем посредственное выполнение сложного труда? Или тот, кто раньше начал работать, больше зарабатывает и чувствует себя уже вполне сложившимся человеком, тогда как студент или начинающий инженер еще не знает, какой из него получится специалист? А может быть, люди, не реализовавшие свою мечту, просто снизили уровень притязаний и получают удовлетворение не от содержания труда, а от чего–то другого, например от материального благополучия?

Некоторые родители пытаются выбирать жизненный путь за своих детей. Но выбор, сделанный другими, не способствует формированию у юноши сознания своей личной ответственности. Самостоятельность, которую мы все высоко ценим, возникает только в демократичной, творческой атмосфере.

В. И. Ленин с одобрением относился к мысли Н. Г. Чернышевского: «Без приобретения привычки к самостоятельному участию в общественных делах, без приобретения чувств гражданина, ребенок мужского пола, вырастая, делается существом мужского пола средних, а потом пожилых лет, но мужчиной он не становится или, по крайней мере, не становится мужчиной благородного характера. Мелочность взглядов и интересов отражается на характере и на воле: какова широта взглядов, такова широта и решений».

Нам нужны такие люди, говорил В. И. Ленин, за которых можно ручаться, что они ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести, не побоятся «признаться ни в какой трудности» и не испугаются «никакой борьбы для достижения серьезно поставленной себе цели». Таких людей нельзя вырастить в тепличной обстановке или в атмосфере казенной дисциплины, ориентированной на пассивное послушание. Нравственный опыт личности не менее важен, чем ее умственное развитие. Старшеклассник, ради получения хорошей характеристики не осмеливающийся возразить классному руководителю и поддержать товарища, в правоте которого он убежден, накапливает опыт приспособленчества. Привычка к завышенным, ради процента успеваемости, отметкам в школе психологически и морально подготавливает юношу к будущему очковтирательству на производстве и т. д.

Истинное воспитание, писал В. А. Сухомлинский, «совершается только тогда, когда есть самовоспитание. А самовоспитание — это человеческое достоинство в действии, это могучий поток, который движет колесо человеческого достоинства». Активная жизненная позиция, выработка которой составляет стержень нравственного воспитания, возможна только на основе развитой самодисциплины и глубокого усвоения норм коммунистической морали. Но эта позиция обязательно должна быть личной.

Мы остановились только на некоторых особенностях юношеской и подростковой психологии. Но из них вытекают некоторые общие выводы. Юношеский возраст сложен; при всей тяге к независимости юноши и девушки нуждаются в родительском совете и помощи. Но совет и убеждение нельзя заменить приказами и окриками. В силу возрастных, межпоколенных и ролевых различий родители почти никогда не в состоянии целиком принять и одобрить поведение, вкусы и стиль жизни своих взрослеющих детей. Многих из них это раздражает, побуждает жестко и непримиримо противопоставлять «мы» и «они», апеллировать к наказаниям и сентенциям. Но уверенность в своей правоте не должна превращаться в чувство своей непогрешимости. Нетерпимость — плохой советчик.

Во–первых, многие недостатки (как и достоинства) наших детей — продолжение наших собственных качеств, следствие нашего собственного стиля жизни. Выросшие дети — зеркало, в котором отражаются, иногда в преувеличенной, гротескной форме, те черты, которые мы не хотим замечать в самих себе — вещизм, приспособленчество, недостаток самостоятельности, чуткости — и которые склонны преувеличивать в них.

Во–вторых, авторитарный стиль воспитания, попытки заменить убеждение приказом педагогически неэффективны, вызывают у юношей негативную реакцию и протест. А если нет — еще хуже, ибо это значит, что ваш ребенок слабоволен, несамостоятелен или апатичен.

В третьих, каждое поколение и каждый индивид имеет право на собственную индивидуальность.

Чем старше становятся дети, тем больше в них собственной независимости от родителей. Не надо бояться этого и делать вид, будто у нас в карманах лежат готовые ответы на все жизненные вопросы, только почему–то недосуг их вовремя достать. Только тот, кто самокритичен, может понять другого, признав за ним право на собственный поиск.

Воспитателя часто сравнивают со скульптором. Но человеческое дитя — не глина, из которой можно вылепить все что угодно, и даже не мрамор, противопоставляющий усилиям скульптора неподатливость материала. Если уже сравнивать воспитателя со скульптором, то скорее со скульптором по дереву, вроде Коненкова или Эрьзя, которые свой творческий замысел осуществляют не вопреки материалу, а в нем и через него. Увидеть в сучковатом куске дерева голову старика или бегущего оленя и своими усилиями объективировать этот образ — вот его задача.

Как художественный образ, плод фантазии великого писателя, в какой–то момент начинает жить своей внутренней логикой, заставляя автора приспосабливаться к себе, так и растущие дети, обретая собственную жизнь, оказываются не совсем похожими на задуманную модель. От этого иногда бывает грустно. С восковыми фигурами проще. Но их податливость — знак недолговечности. К тому же они не живые…

И. С. Кон

Подростковый возраст — это время проверки всех членов семьи на социальную, личностную и семейную зрелость. Он протекает бурно, с внешними и внутренними кризисами и конфликтами. Часто всю семью начинает лихорадить, обостряются супружеские конфликты, все проблемы и скрытые противоречия между членами семьи выходят наружу.

Начинается психологическое отделение подростка от родителей, противопоставление им. Подросток может быть грубым, резким, остро критиковать родителей и других взрослых. Это как бы время расплаты родителей за их неверную родительскую позицию. Все эти годы многого не замечали в ребенке, не хотели замечать, верили в непогрешимость своего авторитета, а тут все летит в тартарары. Происходит как бы свержение родителей с пьедестала непогрешимости. Это всегда больно, когда вдруг родитель видит себя и свои идеалы в кривом зеркале, но уже ничего не может с этим поделать.

И тем не менее, как никогда, нужно беречь контакт со своими взрослеющими детьми. Перед подростками открывается вся сложность окружающего мира, социальной жизни, в которой очень нелегко разобраться. Им нужен друг–учи–тель, а не просто моралист, нужен человек, который может понять все переживания юной души и не осудить, а помочь разобраться в той сложной жизненной ситуации, ну а эти ситуации бывают куда более сложными, чем у взрослых, поскольку здесь всё впервые: и первая любовь, и первые взрослые разговоры, и первые взрослые увлечения. Так сказать, проба пера. В этом возрасте человек как бы объединяет весь свой детский эмоциональный опыт общения с другими людьми и пытается понять, кто он такой, зачем он живет, чего ему ждать от жизни, от других людей.

Формируются первые жизненные ценности. Выбор товарищей происходит по сходству взглядов на жизнь, по убеждениям, которые еще не зрелые, но получают свое завершение и становятся более осознанными при объединении ребят в группы и совместной деятельности в этих группах. Часто направленность этих групп пугает и учителей, и родителей. Да и вытянуть из этой компании бывает крайне тяжело.

Случается, что родители полностью теряют авторитет в глазах подростков. И если раньше контакт с ребенком был, то подростковый возраст часто выявляет неготовность родителей принять своего ребенка всерьез, как человека, имеющего свои взгляды и мнения, или неготовность самих родителей решить определенные жизненные проблемы и обсуждать их со своими детьми.

«Я не могу слушать, что говорит мой сын, все, что он говорит, приводит меня в ужас, вызывает во мне ярость и сопротивление. Я кричу на него, я не могу сдержаться: «Как ты можешь дружить с такими ребятами, они же ничего не делают, только шатаются по улицам, как ты можешь петь такие песни, как ты можешь играть в такие игры! Почему ты считаешь, что можешь ничего не делать, что так легко заполучить деньги, что учиться не обязательно, как ты можешь считать таких ребят хорошими — они же все на учете в милиции?»

Все эти обвинения справедливы. Но подобные «беседы» только усиливают пропасть между родителями и детьми и совершенно не способствуют взаимопониманию. Они только констатируют, что взаимопонимания нет давно, что у детей и родителей разные системы ценностей в жизни. А как же так получилось? Вроде бы благополучная семья. Папа и мама — интеллигентные, порядочные люди, а сын — вот, стыдно и говорить. С детства был упрямый, не переломишь, не перешибешь. Все только, как он хочет. А у мамы с папой свои проблемы, которые до сих пор так и не решены. Супружеская жизнь не ладится. Жить негде. С бабушками и дедушками вместе — тяжело, все время конфликты — то мы не так сделали, то они вмешиваются, когда их не просят. Муж пассивный, ничего не хочет делать. А жена все учит, учит и мужа, и сына. А толку никакого. «Раньше контакт с сыном вроде был, но постепенно угас, а сейчас он и совсем от рук отбился, ничего слушать не желает».

Встает вопрос: а был ли тот контакт? Скорее всего нет. Не до ребенка. Не до спокойного взаимопонимания. Обстановка в семье напряженная, все переживают, но переживают только свои чувства, обиды, оскорбления, непонятости. И никто не переживает чувств другого человека, не видит их, своих слишком много. А тут «этот балбес», который приходит поздно, слушаться не желает: «видите ли, он уже не маленький». «И за что его хвалить, не за что его хвалить». И все раздражение, накопившееся за день, выливается на «провинившегося».

Но подросток — это уже не маленький ребенок, который молча страдает от того, что его не замечают, не понимают, поскольку не может этого выразить словами. Он протестует, он требует, чтобы с ним считались, чтобы его уважали, понимали, признавали, и требует громко, и часто обвиняет. А это нож острый для родителей, поскольку услышать от собственного сына или дочери обвинение в собственной неправоте кажется обидным, оскорбительным и несправедливым. «Я его растила–растила, а он мне говорит: ты жить не умеешь, ты неправильно живешь, я, дескать, так жить не буду». Да, нелегко с этим примириться, а часто и нельзя. Но нельзя и не выслушать, не попытаться понять, что лежит за такими обвинениями. Может быть, мама слишком много внимания уделяла физической заботе о сыне, чтобы поел, был здоров, одет, учился и т. д. И очень мало заботилась о его духовном развитии, мало разговаривала о жизни, своей, чужой, о книгах, о героях, о ценностях или говорила, да не так, скорее, морали читала. А морали, как правило, не доходят.

Как относятся подростки к таким родителям? Довольно однозначно: «Что бы я ни сделал, мать на меня кричит», «Да, что я буду им рассказывать, они все равно не поймут, мораль будут мне читать», «От взрослых хорошего не жди». Убеждение, что от взрослых ничего хорошего не дождешься, гонит ребят из дому, на улицу, туда, где «свои», такие же обездоленные пониманием, туда, где «все можно», где все такие, все «хорошие» и я хороший, где меня понимают и даже посочувствуют «тяжелому» семейному положению. «Дома я всегда плохой, мать плешь проела: учись, учись — и больше ничего, это нельзя, то нельзя». И старается подросток сбежать из дому, как можно позже приходить, чтобы не слышать этих нравоучений, старается уйти из–под контроля. «Зачем им знать, где я бываю, зачем им знать, кто мои друзья? Это мое дело». Он дерзит, грубит и тем самым только усугубляет свою «вину» перед родителями, и вызывает на себя еще большую лавину упреков.

Одни подростки сбегают из дому от недремлющего ока взрослых, другие активно мстят родителям за несправедливые, с их точки зрения, обвинения, за непонимание.

Ясно, что запреты и наказания не лучший метод воспитания. У подростка они вызывают ожесточение, злость, желание отомстить за унижение. «Что он меня как маленькую отшлепал, какое он имеет право! Кто он мне такой!» В глазах слезы, кулаки стиснуты. Так говорит 15–летняя девочка о своем приемном отце.

В 12—13 лет протест против неправильных действий родителей только назревает, но ребенок может и не говорить об этом, буря разразится в 15—17 лет. Рано или поздно, но если не было понимания, разговоров по душам, проникновения во внутренний мир ребенка, в его чувства, уважения к личности ребенка и принятия во внимание его критики родительских действий, то все многолетние обиды и обвинения прорвутся как расплата за нашу родительскую непонятливость. «Ты плохая мать» — что может быть хуже такой фразы 16–летнего сына? Или: «Ты как отец никуда не годишься! Кто ты? Обычный научник. Сколько ты получаешь? Да, посмотри на себя. Всю жизнь ты тянешь лямку. А что ты имеешь?»

Горько и тяжело слышать это. Во всех подобных случаях несомненно одно — между детьми и родителями полностью потерян контакт, а, может быть, его никогда и не было. Был только авторитарный стиль воспитания, основывавшийся на послушании, на запретах, унижающих самолюбие подростка, не развивавший его сознание и самосознание, не помогавший ему научиться анализировать собственное поведение, управлять своими чувствами, делать правильные выводы.

«Он жестокий, он не понимает, что обижает меня своими словами, он никогда не извинится». А почему, собственно, родители ждут, чтобы дети их поняли, посочувствовали, пожалели, первые извинились за свое поведение, а сами этого не делают? «Я же его понимаю, а он меня — нет». Хочется сказать таким родителям: это заблуждение. Вы его не понимаете. Иначе вы бы поняли, как трудно бывает сделать первый шаг к примирению. И делать этот шаг должен взрослый, показывая, как нужно себя вести в ситуации ссоры. «Прости, я, наверное, тебя не понял, я погорячился, наговорил лишнего, но сейчас я успокоился и очень хочу тебя понять. Давай поговорим спокойно, как взрослые люди». Такое уважение–обращение если и не вызовет доверие, то по крайней мере разрядит обстановку.

Именно постоянное желание понять, почувствовать своего ребенка, встать на его точку зрения, пусть неправильную, посмотреть на себя его глазами и терпеливо вести разговоры изо дня в день, не срываясь на крик и оскорбления, — в этом залог восстановления утраченного контакта. Но это еще не все, в подобных семьях утрачено доверие друг к другу. Подросток не доверяет таким родителям своих мыслей, чувств, интересов: «Они не поймут, они осудят, им это не понравится». А родители не доверяют своим детям: «Как я могу ему доверять, я же не знаю, куда он идет и с кем, что он купит на эти деньги, мне надо его контролировать». Взаимное отчуждение, ожесточение и недоверие. Преодолеть его крайне трудно. Все время, которое проводит подросток дома, родители пытаются решить эту проблему — можно ему доверять или нельзя, пытаются добиться от него обещаний, что «этого больше не повторится», при этом наталкиваются на ложь или ожесточение. Оскорбить недоверием проще простого.

«Раньше я все маме рассказывала, а теперь не хочу. Она вечно со всеми советуется: и с учителями, и со знакомыми, с соседями — все обо мне рассказывает». Мама сама не может решить какие–то вопросы, советуется с другими и не видит в этом беды: «Подумаешь, рассказала. Тебе же все хотят только хорошего». Да, хотят, но почему–то начинают смотреть искоса, шепчутся за спиной. Хотят хорошего, но не все всё могут понять, тем более через третьи руки. То, что получено в доверительной беседе, являющееся глубоко личным и интимным, — а у подростка это чувство обострено, — нельзя выставлять на площадь для всеобщего обозрения. Это еще одна причина утраты доверия к собственным родителям.

Многие родители видят только два пути выхода из этой ситуации: «Что же махнуть рукой и пусть делает, что хочет?» или «Раз он мне не говорит, я буду за ним следить, ходить в школу, расспрашивать у знакомых, у учителей, подслушивать по телефону».

Первый путь легче — отмахнуться, отказаться. Но не каждый родитель с этим примирится. Второй путь — это постоянное напряжение, выслеживание, «борьба» за ребенка, который все более ожесточается, узнав, что за ним следят, оскорбляется и не прощает недоверия. Возможен ли третий путь? Возможен, хоть и не всегда. Часто он бывает более трудным, чем первые два, и требует от родителя работы в первую очередь над собой, а не над ребенком, зато результаты получаются более обнадеживающие. Это путь восстановления доверия, психологического контакта.

Впрочем, восстанавливать можно только то, что когда–то существовало, а потом разрушилось, но если доверия не было никогда, то его надо все–таки пытаться создавать заново.

Психологический контакт, близкие отношения нужны не только для того, чтобы быть уверенным, что ваш сын или дочь не попадут на скользкий путь, что выберут правильные цели в жизни, не покатятся по наклонной плоскости, но и для того, чтобы вовремя помочь преодолеть душевный кризис. Только будучи внимательными к чувствам, переживаниям, к внутреннему миру детей, мы можем рассчитывать на то, что они будут так же внимательны и отзывчивы к нашим проблемам и проблемам других людей. Говорите с детьми так, как бы вы хотели, чтобы они говорили с вами. Посмотрите на себя их глазами и ответьте на ряд вопросов:

1. Какой меня видит мой сын или дочь?

2. Чувствует ли он, что я его люблю?

3. Считает ли он, что я его понимаю?

4. Есть ли у него основания считать меня справедливым человеком, добрым, отзывчивым?

5. Нравится ли ему, как я с ним говорю?

6. Хотел бы я, чтобы он так говорил со мной, как я с ним?

7. Если я, когда мы ссоримся, чувствую обиду, злость, то что он чувствует ко мне?

8. Хотел бы я, чтобы меня сейчас воспитывали так, как я его?

9. Каких тем я избегаю в разговоре с ним?

10. Чувствует ли он себя одиноким, непонятым?

11. От чего он страдает, знаю ли я об этих страданиях или даже не догадываюсь?

12. Есть ли у нас с ним хотя бы одно занятие, которым мы оба занимаемся с удовольствием?

Родителям, которые испытывают трудности в общении с подростками, как правило, надо учиться говорить по душам со своим ребенком. Разговоры эти могут касаться не только школьных дел, но и вопросов любви, семейной жизни, политики, работы, ценностей человеческой жизни. Откровенное обсуждение многих из этих тем пугает родителей, поскольку они считают, что «мал еще, недорос». Если же подросток не находит у родителей понимания, желания обсудить какой–то серьезный вопрос, он внутренне отгораживается от родителей и ищет ответы на поставленные вопросы на стороне, часто в далеко не подходящей компании. А потом мы удивляемся: «Как ты можешь так рассуждать? Откуда ты этого набрался?» Поэтому надо учиться диалогическому разговору, постараться понять иную точку зрения, не задеть самолюбия подростка и признаться себе в собственных упущениях, ведь часто мы избегаем определенных тем, оправдывая себя, что некогда или не время, а на самом деле боимся их.

Правда, есть семьи, где говорят обо всем, на любую тему, делая только поправку на возраст ребенка, ставя наболевшие вопросы и учась их решать вместе. Есть семьи, в которых родители своим примером показывают ребенку, как можно выйти из трудной ситуации, из конфликта, где заранее его готовят к взрослости, учат сознательно относиться к своим и чужим ошибкам. В таких семьях подростковый период протекает спокойно, без яростных бурь, борьбы и ожесточения, без непримиримых противоречий.

Конфликт неустойчивости родительского отношения. Одной из наиболее частых причин конфликтов между родителями и подростками является неустойчивость родительского восприятия и отношения, отражающая реально противоречивый статус подростка в мире социальных отношений: «еще не взрослый — уже не ребенок». По сравнению со взрослым еще рельефнее проступают «несовершенства» ребенка — несобранный, нецелеустремленный, не способный к систематическим усилиям. Не в пользу подростка оказывается и сравнение с ребенком, особенно если в семье имеется еще и младший. Физический облик подростка — нескладность, угловатость, повышенная потливость, прыщавость — даже эти понятные для родителей и преходящие признаки переходного возраста делают тем не менее его малопривлекательным. Родителей раздражает «неопрятность», «неаккуратность», «нежелание следить за собой», «выполнять элементарные гигиенические требования». Малосимпатичный на вид, подросток становится и малоудобным в общежитии: «Уже большой, а не проследишь — уроки сам не приготовит, чашку за собой не вымоет», «Мог бы побольше помогать по дому, а тут хлеба купить не допросишься». В результате положительные качества подростка не видятся или недооцениваются, зато недостатки, скорее несовершенства, выглядят чуть ли не сложившимися пороками.

…Родители Вити жалуются на потерю контакта с 14–летним сыном. В семье есть еще 6–летняя дочка, желанный ребенок, «маленькая кокетливая женщина», которую мать с отцом обожают. К Вите родители испытывают временами такое чувство гнева, порой ненависти, что это пугает их самих. С точки зрения отца, у них с сыном — разные идеалы: у Вити абсолютно нет никакого интереса к математике, а отец увлекается механикой. Мама допускает, что все дело в их разном отношении к сыну и дочери, так как именно в этом их Витя и упрекает, однако в этом мама склонна видеть ребячество сына. «Невозможно доказать, что равенство в семье — миф, а он хочет уравняться в правах с сестрой, считает, что мы с ним несправедливы». У Вити, по словам мамы, абсолютно отсутствует чувство дома, правда, он моет посуду, ходит в магазин, выносит помойное ведро, играет с сестрой, но все это, жалуется мама, «делает без всякой инициативы, кое–как», «у него совершенно нет привычки делать все с любовью и до конца». Отец замечает, что всегда был очень требователен к сыну, может быть даже суров, но ему казалось, что мальчика так и надо воспитывать.

Анализ этого случая позволяет иллюстрировать один из неблагоприятных типов родительского отношения — сочетания сверхтребовательности, гиперсоциализации с эмоционально холодным, отвергающим отношением. Витя улавливает эти нюансы родительского отношения, страдает, по–своему старается приспособиться к нему.

Временами, признается Витя, на него находит ужасное чувство вины из–за того, что «мама так много для меня делает, а я совсем немножечко». Тогда он с удвоенным старанием выполняет свои домашние обязанности. У Вити до сих пор сохранились детские привычки — обожает играть с солдатиками, любит жаться к маме, сосет палец. У мамы эти привычки вызывают легкое снисходительно–презрительное отношение и жалость, тогда она старается приласкать Витю. Немаловажную роль в потере контакта с сыном сыграла, по–видимому, излишняя строгость отца, которым Витя очень гордится («Он всё–всё знает про компьютеры»), но и ревнует к сестренке и к маме. В рисунке «Моя семья» себя он рисует очень близко к маме, сестренку же отгораживает мебелью и телевизором, а папу не рисует вовсе. Добиться некоторого улучшения отношений в этой семье удалось в результате более ясного осознания родителями тех противоречивых чувств, которые они испытывают к сыну, и хотя любви и симпатии к сыну, может, и не прибавилось, но возникла более объективная оценка его качеств, его роли реального помощника в семье. Требовательность дополнилась признанием Витиных заслуг, стала более сбалансированной система обязанностей и прав.

Конфликт сверхзаботы. Неправильное отношение к ребенку иногда возникает на почве сверхзаботы о нем, мать живет «как бы за свое детище».

…Миша был желанным ребенком, хотя перспектив создания полной семьи у его матери не было. Мальчик родился раньше срока, слабеньким, много болел, так что детство прошло в постоянном страхе за его жизнь. С поступлением в школу мальчик стал крепче, однако в отношениях со сверстниками был робок, нередко оказывался козлом отпущения, не умея драться, старался всем угодить (по словам мамы, «отличался абсолютным отсутствием гордости и самолюбия»). Первые годы учебы мама или бабушка не только провожали Мишу в школу и обратно, но нередко просиживали в школе и все время занятий — мальчик боялся оставаться один, опасался, что не справится с ребятами. Задания привыкли делать вместе, так как Мише трудно было сосредоточить внимание на уроках. При обращении в психологическую консультацию мама жаловалась на безынициативность сына, отсутствие интереса к школьным предметам, робость, неумение самостоятельно работать, нежелание помогать хоть в чем–то по дому, безответственность. Наблюдая за поведением мамы и сына, психологи смогли выявить неадекватные формы общения. Например, при совместном выполнении одного из психологических тестов мама буквально старалась все сделать за сына. Попытки сына самостоятельно найти ответ, как правило, не поддерживались, а чаще всего просто дискредитировались как негодные. При этом возникало впечатление, что мама даже гордилась тем, что она так активно «помогает» сыну, однако она совсем не замечала, что к концу их совместной работы, казалось столь успешной, сын совершенно сник, перестал предлагать собственные варианты выполнения задания, а лишь покорно соглашался с мамиными.

В данном случае мы имеем дело с явными ошибками родительского воспитания, неправильной тактикой поведения, которые в литературе обычно называют сверхконтролем и сверхопекой. Может быть, уместная в более раннем возрасте, теперь она становится тормозом для развития у Миши самостоятельности, инициативы, самоконтроля и чувства уверенности в себе. Как же получается, что мать этого не видит и, желая воспитать своего сына «настоящим мужчиной», в действительности продолжает обращаться с ним как с малышом, не давая пробиться росткам самостоятельности?

Одна из причин психологической слепоты родителей состоит в их бессознательном стремлении сохранить ту эмоциональную близость с ребенком, которой характеризуются отношения матери и ребенка в раннем детстве. Платой за эту близость оказывается крайняя взаимозависимость матери и сына; отчасти она удобна обоим: мама чувствует себя нужной, неодинокой, а сын удовлетворяет свою потребность в душевном комфорте и безопасности.

И вот уже Миша предпочитает сидеть дома, потому что с мамой уютно и спокойно; без мамы не садится за уроки, без указаний не сходит в магазин за хлебом и не уберет за собой чашку. Правда, маму уже раздражает такая безынициативность и зависимость Миши, но то, что эти черты она сама воспитала и продолжает способствовать их дальнейшему развитию, мама не замечает. В этом, как и во многих других случаях, необходим настоящий переворот в поведении матери, в ее видении другого человека, отношении к нему. Закрепление, фиксация действительных трудностей роста ребенка лишает подростка стимулов развития, мешает сбросить кожу с себя — маленького.

Родительская любовь питает, растит, но может и поглощать, пожирать ребенка. Нередко это случается, когда в силу определенных жизненных обстоятельств мать видит в ребенке единственно близкое ей существо или отец — свое второе «я».

Подобная любовь может стать тяжким бременем для обоих, особенно если ребенок не способен реализовать родительские ожидания.

…Мама 15–летней Кати страдает из–за отчужденности с дочерью: «Думала, растет родная душа, близкий мне человек, будет с кем поделиться знаниями, опытом, к кому прислониться. Теперь вижу — вырос и живет со мной чужой человек». Маме очень хотелось посещать с дочерью концерты, вместе прочитывать и обсуждать любимые книги — дочка же предпочитает компанию сомнительных, по мнению мамы, друзей, учится посредственно, читать не любит. Мама росла в семье, где девизом было «надо и должно», а дочка «предпочитает жить иначе — легко, интересно». Сама мама была благодатным, послушным материалом в руках своей властной, деспотичной матери. И вот спустя многие годы, став матерью, попробовала воспроизвести уже известную ей воспитательную схему, но вот беда — дочка сопротивляется, абсолютно не переносит нажима, просто впадает в бешенство. Подвижная, веселая, общительная, она любит готовить, шить, в школе с удовольствием занимается общественной работой, а духовные интересы у нее, по мнению матери, не развиты.

Известно, что семейные воспитательные традиции передаются из поколения в поколение. Однако индивидуальность ребенка порой ставит под сомнение пригодность семейных традиций по отношению к данному конкретному ребенку. Отказ от прародительской позиции так труден еще и потому, что в ка–ком–то смысле означает признание собственной несостоявшейся судьбы, требует нового «жизненного сценария», опирающегося на совершенно иные жизненные цели. Не многие родители способны на такой шаг, но если он совершается, то может оказаться, что приобретения гораздо выше потерь, что расстаются на самом деле с ложными представлениями о себе. Близость с ребенком становится возможна, только нужно перестать обвинять его в том, что он не такой, как хотелось бы. А какой, оказывается, чуткой, ласковой может быть дочь — и разве не этого в конечном счете больше всего недостает образованной, правильной, но недолюбленной и недолюбившей матери? Стоит ли тогда идти наперекор природному складу ее характера, если в результате — потеря привязанности, холод одиночества?

Конфликт неуважения прав подростка на самостоятельность. Подросток — интуитивный психолог, он чувствует, что утвердить свою значимость можно через утверждение своего права собственности на многие вещи. «Мое» — говорит он, имея в виду душевные переживания; «мое» — машинки, ручки, карандаши, фантики; «мое»— друзья, телефонные разговоры и т. д. Подростки больше собственники, чем их родители, просто им давно известно, что реальная власть в семье у того, в чьих руках собственность. Ведь родители считают, что могут распоряжаться судьбой детей именно потому, что они их родили и тем самым приобрели навечно право собственности. «Моя мама считает, что даже моя кожа принадлежит ей, ведь она меня родила», — с горечью говорит 13–летняя девочка. Исполненные сознания своих прав, мы редко уважаем права других. «Посторонним вход воспрещен!» — предупреждает подросток, но взрослый с легкостью вторгается на чужую территорию, в чужую душу. Тогда подросток замыкается в себе — буквально врезает замок в своей комнате и бросается с кулаками на непрошеного посягателя на его душу. Ученые–зоопсихологи обратили внимание, что у крыс в условиях перенаселенности резко возрастает агрессивность. Так же, по–видимому, обстоит дело и с людьми. Во всяком случае известно, что в семьях, где не уважаются границы личного пространства каждого, конфликты и ссоры — явления довольно обычные.

Андрей грубит матери, бабушке и тете, может в гневе пустить в ход руки, учиться не хочет, зато с удовольствием занимается радиотехникой, домашние заботы проходят мимо него. Андрей прожил свои 14 лет в окружении трех любящих женщин. Все трое всегда старались сделать для него что–нибудь хорошее: мама учила с ним стихи и готовила школьные задания, бабушка пекла его любимые пончики, тетя могла объездить весь город в поисках нужной радиодетали. Женщины в семье также очень любили друг друга, каждая была посвящена в жизнь другой, да не было у них никаких особых тайн, а была одна общая радость — Андрей. И вдруг такое — хоть ставь на учет в милицию!

Попробуем помочь этой семье нормализовать отношения. Для начала введем некоторые простые правила общежития, которые должны неукоснительно соблюдаться: не входить друг к другу в комнату без стука или в отсутствие хозяина; не трогать личные вещи, не подслушивать телефонные разговоры. Напомним, что кроме обязанностей по отношению к подростку есть у каждой из женщин еще множество других дел. (Бабушка давно собиралась закончить свои мемуары, разобрать старые семейные фотографии. Маму ждет неоконченная диссертация. Тетя, заядлая театралка, совсем оторвалась от культурной жизни, и теперь ей необходимо просмотреть ряд новых спектаклей.) Андрей в таком случае может чаще оставаться дома один, он будет очень доволен, что наконец–то перестали «закармливать маминой кашей» — попросту отстали от него.

Конфликт отцовского авторитета. Многие отцы хотят воспитать сына настоящим мужчиной.

Мы наблюдали 15–летнего Сережу, к которому папа предъявлял следующие претензии: «абсолютно лишен собственного мнения, ничем не интересуется, безынициативный». Из беседы удалось в самых общих чертах воссоздать семейную ситуацию Сережи. Единственный ребенок в семье, Сережа рос мягким, ранимым мальчиком, походил на девочку — каштановые кудри, темные большие глаза с длинными ресницами. С самого рождения отец решительно отстранил от воспитания маму («ты вырастишь из него девчонку!») и принялся за воспитание «настоящего мужчины». Закалял — обливал ледяной водой, заставлял бегать босиком по снегу, независимо от того, был Сережа здоров или простужен, не допускал пропусков школы, даже если мальчик температурил. Малейшее проявление слабости в сыне подвергал осмеянию.

Случай, подобный описанному, мы встречали в практике консультативной работы не раз и нередко убеждались в том, как трудно изменить подобную практику воспитания, которую можно было условно назвать шоковой. Дело в том, что Сережу почти никогда не хвалили («А за что?» — искренне удивился папа), не отмечали его успехи, зато за каждый промах больно стегали по самолюбию. Отец мог прямо сказать: «Ты не мужчина, я тебя презираю!» Таким образом, в родительском отношении к Сереже не только налицо был дисбаланс поощрений и наказаний, но и сами наказания приобретали форму тотального клеймения, наказания посредством лишения отцовского уважения, что особенно ранило Сережу, наводило на мысль о полной недостижимости идеала мужчины, воплощенного в отце. Беседы с сыном на воспитательные темы, как правило, начинались словами: «Я в твоем возрасте… Я бы на твоем месте…» и т. д. Сереже даже не приходило в голову спорить, не соглашаться с отцом, отстаивать свое мнение. И конечно, ни отец, ни мать не могли пожаловаться на поведение сына — Сережа никогда не позволял себе никаких грубостей, выполнял все родительские требования и в общем, по мнению родителей, был хорошим, послушным, любящим родителей сыном. Как бы удивились они, узнав о том, какие чувства отчаяния, бессильной ярости и обиды охватывают их благополучного сына, о тех мучительных и безысходных мыслях, в которых один на один барахтается их сын, доходя до заключения о полной бессмысленности собственной жизни. Пример родителей, конечно, одно из сильнейших средств воспитания, однако вряд ли разумно требовать от ребенка абсолютного подражания одному из родителей, делать из себя идеальный эталон для воспроизведения, вытеснив из своего сознания тот факт, что сами мы далеки от совершенства. Так, стремление сделать из сына настоящего мужчину во многом проистекало от неосознанной неуверенности отца, тревожности по поводу собственной мужественности. Воспитание в ребенке недостающих у него самого качеств позволяло ему компенсировать чувство неуверенности в себе. В психологии подобная ошибка воспитания получила название делегирования.

Изменить отношение к сыну в данном случае отец может, только изменив себя. Став более уверенным в себе, отец будет более терпимым к сыну, что выразится в большем уважении и приятии в Сереже черт, отсутствующих у него самого. Сережа, в свою очередь ощутивший, что он не так уж виноват в том, что не такой, как папа, станет безбоязненно проявлять свои собственные вкусы, интересы.

Дорогие друзья,
если вам нравиться то, что мы делаем, и вам не безразлична судьба портала, вы можете оказать . Даже поможет проекту. ТОЛЬКО ВМЕСТЕ мы можем .
Спаси и храни вас Бог!


Источник: http://www.pravoslavie.by/page_book/glava-5-otrochestvo-i-junost-samoopredelenie-nadezhdy-poisk


Мастурбация как правильно все сделать

Мастурбация как правильно все сделать

Мастурбация как правильно все сделать

Мастурбация как правильно все сделать

Мастурбация как правильно все сделать

Мастурбация как правильно все сделать

Мастурбация как правильно все сделать

Мастурбация как правильно все сделать